Случайный афоризм
Писатель может сделать только одно: честно наблюдать правду жизни и талантливо изображать ее; все прочее - бессильные потуги старых ханжей. Ги де Мопассан (Анри Рене Альбер Ги Мопассан)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

почувствовала всю глубину своего позора. Неловким  движением  она  пробовала
перед зеркалом снова повязать  ленту.  Но  шиньон  ее  распустился,  локоны,
развились и прилипли к вискам, она не могла завязать  бант.  Шарль  вызвался
помочь ей, как  будто  предлагал  ей  самую  обыкновенную  вещь  -  принести
зубочистку или стакан воды пополоскать рот:
     - Не угодно ли гребенку, сударыня?..
     - Не надо, это лишнее, - перебил Максим, бросив на  лакея  нетерпеливый
взгляд. - Сходите за фиакром.
     Рене решила  просто  опустить  на  голову  капюшон  домино.  Отходя  от
зеркала, она слегка приподнялась на цыпочки, чтобы  найти  надпись,  которую
помешал  ей  прочесть  Максим.  Кверху  устремлялось   написанное   крупным,
отвратительным почерком признание за подписью Сильвии:  "Я  люблю  Максима".
Рене закусила губу и еще ниже опустила капюшон.
     В карете им обоим стало очень неловко. Они сидели  друг  против  друга,
как и раньше, когда ехали из парка Монсо, но теперь оба  не  произносили  ни
слова. В карете стоял густой мрак, даже сигара Максима  не  пронизывала  его
красной точкой. Максим снова утопал "по  самые  глаза"  в  складках  домино,
страдал от мрака, от тишины, от соседства  этой  молчаливой  женщины  и  как
будто видел в темноте ее широко раскрытые глаза. Чтобы  не  казаться  совсем
дураком, он нашел ощупью руку Рене и,  задержав  ее  в  своей,  почувствовал
облегчение; положение оказалось терпимым. Рене о чем-то думала, не отнимая у
него своей безжизненной руки.
     Фиакр ехал через площадь Магдалины. Рене не чувствовала за собой  вины.
Она не хотела кровосмешения. И чем глубже она заглядывала в себя, тем  менее
находила себя виновной - и в тот час, когда она робко вышла из парка  Монсо,
и затем у  Бланш  Мюллер,  и  на  бульваре,  и  даже  в  отдельном  кабинете
ресторана. Зачем же она  упала  коленками  на  край  дивана?  Рене  сама  не
понимала. Она, конечно, ни минуты не думала о том, что случится, и с  гневом
отвергла бы всякую попытку овладеть ею. Это была шутка, забава - и только. И
в грохоте колес фиакра ей снова чудился оглушительный шум оркестра  там,  на
бульваре, где сновала толпа мужчин и женщин,  а  усталые  глаза  ее  горели,
точно их жгло раскаленным железом.
     Максим, сидя в углу, тоже с досадой обдумывал положение. Он был зол  на
случившееся и во всем винил черное атласное домино. Ну,  виданное  ли  дело,
чтобы женщина так вырядилась! Даже шеи не было  видно.  Он  принимал  ее  за
мальчика, шутил с нею, и не его вина, если шутка приняла  серьезный  оборот.
Будь хоть чуточку открыты ее плечи, он и пальцем бы не прикоснулся к ней, он
вспомнил бы, что она жена его отца. А затем, не любя неприятных размышлений,
он простил себя. Ничего не поделаешь!  Надо  только  постараться  больше  не
повторять этой глупости.
     Фиакр остановился, и Максим сошел  первым,  чтобы  помочь  Рене;  но  у
калитки парка он не осмелился поцеловать ее. Они, как  всегда,  пожали  друг
другу руки. Очутившись по ту сторону решетки,  Рене  вдруг  спросила,  чтобы
что-нибудь сказать, невольно сознаваясь в тревожившей ее с самого  ресторана
смутной мысли:
     - О каком это гребне говорил лакей?
     - Гребень... - в смущении повторил Максим, - право, не знаю....
     Рене вдруг поняла. Гребень, очевидно, входил в реквизит  кабинета,  как
занавески,  задвижка  и  диван.  И,  не  ожидая  объяснения,   которого   не
последовало, Рене  устремилась  в  темноту  парка  Монсо,  ускоряя  шаг;  ей
казалось, что за ней гонятся черепаховые зубья гребенки, на которых остались
белокурые волосы Лауры д'Ориньи и черные волосы Сильвии. Ее сильно  знобило.
Селесте пришлось уложить хозяйку в постель и просидеть возле  нее  до  утра.
Выйдя на тротуар бульвара Мальзерб, Максим с минуту раздумывал, не примкнуть
ли ему к веселой компании  в  "Английском  кафе",  но  затем  решил,  что  в
наказание должен отправиться спать.
     Рене спала тяжелым сном без сновидений и проснулась поздно. Она  велела
затопить камин и объявила, что весь день проведет в своей комнате.  То  было
ее убежище в трудные минуты жизни. В полдень ее  муж,  увидев,  что  она  не
вышла к завтраку,  попросил  разрешения  побеседовать  с  нею.  Рене  слегка

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.