Случайный афоризм
Для того чтобы быть народным писателем, мало одной любви к родине, - любовь дает только энергию, чувство, а содержания не дает; надобно еще знать хорошо свой народ, сойтись с ним покороче, сродниться. Николай Александрович Островский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

остановился, потом засмеялся, и храбро закончил:  -  Я  сказал  бы,  что  ты
вкусила от всех плодов.
     Она и глазом не моргнула.
     - И ты скучаешь! - продолжал юноша с комическим оживлением. -  Но  ведь
это безумие... Чего же тебе нужно? О чем ты мечтаешь?
     Рене недоумевающе пожала плечами, -  она  и  сама  не  знала,  чего  ей
хочется.  Хотя  она  наклонила  голову,  Максим  увидел  на  ее  лице  такое
серьезное, такое мрачное выражение, что  замолчал.  Он  глядел  на  вереницу
экипажей; достигнув озера, она растекалась,  заполнив  широкий  перекресток.
Экипажи, вырвавшись  из  тесноты,  делали  изящный  поворот;  лошади  бежали
быстрей, стук копыт звонче  отдавался  на  твердой  земле.  Коляска  описала
большой круг  и  снова  двинулась  с  приятным  покачиванием  за  остальными
экипажами. Тогда у Максима явилось злое желание подразнить Рене:
     - Ты, право, заслужила, чтобы  тебя  посадили  в  фиакр.  Вот  было  бы
здорово!.. Посмотри-ка на всех этих людей, возвращающихся в Париж, - все они
у твоих ног. Тебя приветствуют, точно королеву,  а  твой  друг  господин  де
Мюсси чуть ли не посылает тебе поцелуи.
     Действительно,  один  из  всадников  поклонился  Рене.  Максим  говорил
притворно-насмешливым  тоном.  Но  Рене  едва  обернулась,  пожала  плечами.
Молодой человек безнадежно махнул рукой.
     - Неужели до этого дошло?.. Бог мой, ведь у тебя все  есть.  Чего  тебе
еще надо?
     Рене подняла голову. Глаза ее горели неутоленным, пытливым желанием.
     - Я хочу чего-то другого, - ответила она вполголоса.
     - Но раз у тебя все есть, - возразил, смеясь, Максим, - значит,  другое
- это ничто... Чего же другого?..
     - Чего?.. - повторила Рене и умолкла.
     Повернувшись, она глядела на странную картину, постепенно таявшую за ее
спиной. Уже почти стемнело; медленно спускались  пепельно-серые  сумерки.  В
бледном свете, еще не угасшем над  водой,  озеро  казалось  издали  огромным
оловянным блюдом; зеленые деревья  с  тонкими  прямыми  стволами  как  будто
вырастали  из  уснувшей  водной  глади  и,   словно   лиловатые   колоннады,
обрисовывали своими правильными архитектурными  формами  причудливые  изгибы
берегов; а в глубине поднимались лесные  массивы,  неясные  очертания  чащи,
черные пятна, закрывавшие горизонт. Позади этих  пятен  пламенело  угасавшее
зарево заката, охватывая только  краешек  необъятного  серого  пространства.
Глубже  и  шире  казался  беспредельный  небесный  свод,  раскинувшийся  над
неподвижным озером,  над  низкими  перелесками,  над  своеобразным,  плоским
ландшафтом. И от  широкого  неба,  простершегося  над  этим  уголком,  веяло
трепетом и  какой-то  неопределенной  печалью:  с  бледных  высот  нисходило
столько осенней грусти, спускалась такая тихая, скорбная ночь, что Булонский
лес, закутанный сумерками в темный саван, утратил весь свой светский  вид  и
словно вырос, полный могучего очарования. Шум экипажей, яркие краски которых
померкли в темноте, казался отдаленным шелестом листьев, рокотом ручьев. Все
замирало.  В  смутных  сумерках  посреди  озера  четко  вырисовывался  парус
большого катера для прогулок, освещенный  последними  отблесками  заката,  и
ничего, кроме этого  паруса,  треугольника  из  желтой  парусины,  непомерно
раздавшегося вширь, не было видно.
     Рене не узнавала пейзажа; трепетная ночь превратила эту  искусственную,
светскую природу в священный лес с таинственными  прогалинами,  где  древние
боги скрывали свою исполинскую любовь, свои прелюбодеяния, свои  олимпийские
кровосмешения; и у пресыщенной Рене все  это  вызывало  необычное  ощущение,
постыдные желания. По мере того как удалялась от леса коляска, ей  казалось,
что  сумерки  в  своих  серых  зыбких  покровах  уносят   землю,   позорный,
нечеловеческий альков, являвшийся ей в  грезах,  где  она,  наконец,  утолит
жажду своей больной души, своей усталой плоти. Когда озеро и рощицы  слились
с  темнотой,  выделяясь  на  горизонте  лишь  черной  полоской,  Рене  вдруг
обернулась  и  голосом,  в  котором  слышались  слезы   досады,   договорила
прерванную фразу:
     - Чего?.. Другого, черт возьми! Я хочу другого... Почем я знаю, чего!..

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.