Случайный афоризм
Высшее торжество для писателя заключается в том, чтобы заставить мыслить тех, кто способен мыслить. Эжен Делакруа
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Рене, дополнив этим свою мысль. Затем ему пришла в голову забавная шутка,  и
он уступил желанию сострить.
     - Прав я был, - проговорил он, -  что  не  хотел  в  Трувиле  подходить
близко к морю.
     Рене, погруженная в тяжелые думы, молчала. Максиму  пришлось  повторить
свои слова.
     - Почему? - спросила она с удивлением, ничего не понимая.
     - А чудовище-то...
     Он усмехнулся. Рене застыла от его шутки. В голове  у  нее  помутилось.
Ристори оказалась просто толстой кривлякой, задиравшей пеплум и показывавшей
публике язык, как  Бланш  Мюллер  в  третьем  действии  "Прекрасной  Елены".
Терамен плясал канкан, а Ипполит кушал тартинки с вареньем и ковырял пальцем
в носу.
     Когда особенно жгучее раскаяние мучило Рене, она чувствовала, как в ней
поднимается  горделивое  возмущение.  В  чем  заключалось,  в  сущности,  ее
преступление и почему ей надо краснеть? Разве не встречалась она ежедневно с
еще большими гнусностями? Разве у министров,  в  Тюильри,  всюду  -  она  не
сталкивалась с такими же, как она, преступниками, с той лишь  разницей,  что
они обладали миллионами и за это перед ними пресмыкались! Она  вспоминала  о
постыдной дружбе между Аделиной д'Эспане и Сюзанной Гафнер,  которых  иногда
приветствовали двусмысленными улыбками на приемах у императрицы; она  думала
о ремесле г-жи де Лоуренс, которую мужья прославляли за  хорошее  поведение,
добропорядочность, своевременные расчеты с поставщиками!  Она  перебирала  в
уме своих приятельниц - г-жу Даст, г-жу Тессьер, баронессу де Мейнгольд: все
эти женщины жили в изысканной роскоши за  счет  своих  любовников,  все  они
котировались в великосветском обществе, как ценные бумаги на бирже. Г-жа  де
Ганд была так глупа и  так  хорошо  сложена,  что  одновременно  имела  трех
любовников из высших военных чинов, причем не могла их  различить,  так  как
они носили одинаковые мундиры, что  дало  повод  бесенку  Луизе  утверждать,
будто эта дама заставляет их раздеваться, чтобы знать, с кем из них в данный
момент имеет дело. Графиня Ванская не забыла своего прошлого уличной певицы,
и некоторые утверждали, будто она и теперь еще бродит по улицам  в  ситцевом
платье, как потаскушка.
     У каждой из  этих  женщин  был  свой  позор,  своя  язва,  которой  они
торжествующе кичились. Но всех их перещеголяла герцогиня де Стерних, старая,
некрасивая, пресыщенная;  она  приобрела  славу  тем,  что  провела  ночь  в
императорской постели. То был уже официальный порок, на  нем  лежал  отблеск
величия, возвышавший герцогиню над роем светских грешниц.
     После  таких   размышлений   кровосмесительница   свыклась   со   своим
преступлением, как привыкают к парадному платью,  которое  вначале  стесняет
движения. Рене следовала моде, одевалась и раздевалась по примеру других и в
конце концов стала верить, что вращается в мире,  моральные  устои  которого
выше принципов общепринятой морали, в мире, где чувства  более  утонченны  и
изощренны, где дозволено снимать с себя покровы на радость всему Олимпу. Зло
становилось роскошью, цветком, вколотым в  волосы,  бриллиантом,  украшающим
диадему. Образ императора, проходившего  под  руку  с  генералом  меж  двумя
рядами склоненных плеч, служил для Рене как бы искуплением и оправданием.
     Только один человек  продолжал  еще  смущать  Рене-камердинер  ее  мужа
Батист. С тех пор как Саккар  превратился  в  влюбленного  супруга,  высокий
лакей с бледным и полным достоинства лицом,  казалось,  бродил  вокруг  нее,
выражая всем своим торжественным видом немой укор. Он не  смотрел  на  Рене,
его холодный взгляд скользил выше, поверх ее шиньона,  словно  целомудренный
взор церковного служителя, который не желает осквернять своих глаз, глядя на
волосы грешницы. Рене казалось, что лакей все знает, и она охотно  подкупила
бы его, но у нее не хватало смелости. Ей становилось неловко перед Батистом:
встречаясь с ним, она испытывала нечто вроде смутного уважения,  и  говорила
себе, что вся честность ее домашнего окружения притаилась под черным  фраком
камердинера.
     Однажды она спросила Селесту:
     - Скажите, Батист шутит когда-нибудь  в  буфетной?  Вы  не  знаете  его

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.