Случайный афоризм
Писатель может сделать только одно: честно наблюдать правду жизни и талантливо изображать ее; все прочее - бессильные потуги старых ханжей. Ги де Мопассан (Анри Рене Альбер Ги Мопассан)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     
     
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПАДЕНИЕ.
     
     1. НАГЛАЯ ПЕСЕНКА 
     Однако не в этой кровавой ночи усматривают современники начало падения 
Нерона-Теренция, а в явлении куда более незначительном, даже совершенно неприметном — в 
маленькой песенке. «Боги сразили мужа Максимуса-Теренция, называвшего себя Нероном, его 
же собственным орудием, — пишет историк. — Искусство его, заключавшееся в декламации и 
пении, вознесло его, но пал он, споткнувшись о маленькую песенку».
     Кто сочинил эту песенку и кто спел ее в первый раз, неизвестно. Она появилась как-то 
вдруг, дерзкая песня, каких на Востоке было тысячи, 
меланхолические, насмешливые, арамейские строфы. Свойственная песням жителей пустыни 
монотонность мелодии, или, точнее, напева, придавала этой песне особую наглость и 
насмешливость. Слова ее были такие:
     
   Горшечник изготовил штучку,
   Здоровеннейшую штучку,
   Пошла та штучка в ход.
   Малютка Акта к нам явилась,
   На штучку сразу же воззрилась,
   Но штучка в ход нейдет!
   Горшечнику бы жить с горшками
   И с кувшинами,
   А не с царями.
   Горшечнику, коль невдомек,
   Какой его шесток,
   Его проучат, дайте срок,
   Кто мал, а кто высок.
   А потому, горшечник мой,
   Ты подожми-ка хвостик свой,
   Нагрянет император твой,
   Ты только пискнешь.
   И тут конец тебе придет,
   И прахом штучка вся пойдет.
   И ты повиснешь.
     
     Под аккомпанемент цитры и барабана она звучала особенно эффектно, но и без 
аккомпанемента она легко запоминалась. Ее мелодия была изыскана и вместе 
с тем проста, нечто вроде рабского напева, но с крохотными циничными, двусмысленными 
паузами, например, перед «штучкой». И затем — конец. Конец как-то так меланхолически и 
нагло повисал в воздухе, что все то печальное, жалкое, 
обреченное на гибель, что скрывалось во взятом напрокат императорском великолепии, сразу 
проступало наружу и так ощутимо, как этого не могли бы сделать самые убедительные 
доказательства.
     Требон мог запретить пересуды о событиях пятнадцатого мая, он мог жестоко 
расправляться с людьми за всякие словесные поношения императора, но не мог же он 
запретить, например, эту крохотную, нахальную паузу перед «штучкой» или помешать тому, 
чтобы песня эта меньше чем в две недели завоевала всю страну. Все, 
и говорившие и не говорившие по-арамейски, знали слова этой песенки. Стоило лишь 
промурлыкать два-три такта, и каждый уже знал, что хочет сказать собеседник, злобно, жестоко 
ухмылялся и думал свою думу.
     Популярность этой песенки объяснялась тем, что положение в Междуречье и в той части 
Сирии, которая управлялась Нероном, становилось все хуже. Ночь на пятнадцатое мая 
укрепила, правда, престиж существовавшего режима, но хозяйственного положения страны она 
не улучшила. Хлеба стало меньше, а сладости и вовсе исчезли. Вдобавок росло озлобление, 
вызываемое произволом ставленников Нерона, насилиями Требона, Кнопса и их помощников, 
милостями, которыми осыпал император небольшую клику приближенных за счет всего 
населения. Песня о горшечнике нашла отклик в ушах и сердцах всего народа. Ее пели на улицах 
больших городов: Самосаты, Эдессы, Пальмиры, Апамеи, Лариссы. Пели ее лодочники, 

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.