Случайный афоризм
В писателе-художнике талант... уменье чувствовать и изображать жизненную правду явлений. Николай Александрович Добролюбов
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     
     
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПАДЕНИЕ.
     
     1. НАГЛАЯ ПЕСЕНКА 
     Однако не в этой кровавой ночи усматривают современники начало падения 
Нерона-Теренция, а в явлении куда более незначительном, даже совершенно неприметном — в 
маленькой песенке. «Боги сразили мужа Максимуса-Теренция, называвшего себя Нероном, его 
же собственным орудием, — пишет историк. — Искусство его, заключавшееся в декламации и 
пении, вознесло его, но пал он, споткнувшись о маленькую песенку».
     Кто сочинил эту песенку и кто спел ее в первый раз, неизвестно. Она появилась как-то 
вдруг, дерзкая песня, каких на Востоке было тысячи, 
меланхолические, насмешливые, арамейские строфы. Свойственная песням жителей пустыни 
монотонность мелодии, или, точнее, напева, придавала этой песне особую наглость и 
насмешливость. Слова ее были такие:
     
   Горшечник изготовил штучку,
   Здоровеннейшую штучку,
   Пошла та штучка в ход.
   Малютка Акта к нам явилась,
   На штучку сразу же воззрилась,
   Но штучка в ход нейдет!
   Горшечнику бы жить с горшками
   И с кувшинами,
   А не с царями.
   Горшечнику, коль невдомек,
   Какой его шесток,
   Его проучат, дайте срок,
   Кто мал, а кто высок.
   А потому, горшечник мой,
   Ты подожми-ка хвостик свой,
   Нагрянет император твой,
   Ты только пискнешь.
   И тут конец тебе придет,
   И прахом штучка вся пойдет.
   И ты повиснешь.
     
     Под аккомпанемент цитры и барабана она звучала особенно эффектно, но и без 
аккомпанемента она легко запоминалась. Ее мелодия была изыскана и вместе 
с тем проста, нечто вроде рабского напева, но с крохотными циничными, двусмысленными 
паузами, например, перед «штучкой». И затем — конец. Конец как-то так меланхолически и 
нагло повисал в воздухе, что все то печальное, жалкое, 
обреченное на гибель, что скрывалось во взятом напрокат императорском великолепии, сразу 
проступало наружу и так ощутимо, как этого не могли бы сделать самые убедительные 
доказательства.
     Требон мог запретить пересуды о событиях пятнадцатого мая, он мог жестоко 
расправляться с людьми за всякие словесные поношения императора, но не мог же он 
запретить, например, эту крохотную, нахальную паузу перед «штучкой» или помешать тому, 
чтобы песня эта меньше чем в две недели завоевала всю страну. Все, 
и говорившие и не говорившие по-арамейски, знали слова этой песенки. Стоило лишь 
промурлыкать два-три такта, и каждый уже знал, что хочет сказать собеседник, злобно, жестоко 
ухмылялся и думал свою думу.
     Популярность этой песенки объяснялась тем, что положение в Междуречье и в той части 
Сирии, которая управлялась Нероном, становилось все хуже. Ночь на пятнадцатое мая 
укрепила, правда, престиж существовавшего режима, но хозяйственного положения страны она 
не улучшила. Хлеба стало меньше, а сладости и вовсе исчезли. Вдобавок росло озлобление, 
вызываемое произволом ставленников Нерона, насилиями Требона, Кнопса и их помощников, 
милостями, которыми осыпал император небольшую клику приближенных за счет всего 
населения. Песня о горшечнике нашла отклик в ушах и сердцах всего народа. Ее пели на улицах 
больших городов: Самосаты, Эдессы, Пальмиры, Апамеи, Лариссы. Пели ее лодочники, 

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.