451o по Фаренгейту - температура, при которой воспламеняется
и горит бумага.

                                   ДОНУ КОНГДОНУ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ

                                   Если тебе дадут линованную
                                   бумагу, пиши поперек.
                                                Хуан Рамон Хименес

Часть 1. ОЧАГ И САЛАМАНДРА


     Жечь  было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как  огонь
пожирает  вещи, как они чернеют и  меняются. Медный  наконечник  брандспойта
зажат в кулаках, громадный питон  изрыгает на  мир  ядовитую струю керосина,
кровь  стучит  в  висках,  а  руки  кажутся   руками  диковинного  дирижера,
исполняющего симфонию огня  и  разрушения,  превращая  в  пепел  изорванные,
обуглившиеся страницы истории.  Символический  шлем,  украшенный цифрой 451,
низко  надвинут на лоб, глаза сверкают  оранжевым пламенем  при мысли о том,
что должно сейчас произойти:  он  нажимает  воспламенитель  -  и огонь жадно
бросается на  дом,  окрашивая вечернее небо в багрово-желто-черные тона.  Он
шагает в рое огненно-красных светляков,  и больше всего  ему хочется сделать
сейчас то, чем он  так часто забавлялся в  детстве,- сунуть в огонь прутик с
леденцом, пока книги, как  голуби, шелестя крыльями-страницами,  умирают  на
крыльце и на лужайке перед домом, они взлетают в огненном вихре, и черный от
копоти ветер уносит их прочь.
     Жесткая  улыбка  застыла  на  лице  Монтэга,  улыбка-гримаса,   которая
появляется  на  губах  у  человека,  когда  его  вдруг  опалит  огнем  и  он
стремительно отпрянет назад от его жаркого прикосновения.
     Он знал, что, вернувшись в пожарное депо, он, менестрель огня, взглянув
в зеркало, дружески подмигнет своему  обожженному, измазанному сажей лицу. И
позже  в  темноте,  уже  засыпая,  он  все  еще  будет чувствовать на  губах
застывшую  судорожную улыбку. Она  никогда  не покидала  его лица,  никогда,
сколько он себя помнит.
     Он тщательно вытер и повесил на гвоздь черный блестящий шлем, аккуратно
повесил рядом брезентовую куртку, с наслаждением вымылся  под сильной струей
душа и, насвистывая,  сунув руки в карманы, пересек площадку верхнего  этажа
пожарной станции и скользнул в люк. В  последнюю  секунду, когда  катастрофа
уже казалась неизбежной,  он  выдернул руки из карманов,  обхватил блестящий
бронзовый  шест  и со  скрипом затормозил  за  миг до  того,  как  его  ноги
коснулись цементного пола нижнего этажа.
     Выйдя  на  пустынную  ночную улицу, он  направился  к  метро. Бесшумный
пневматический поезд поглотил его, пролетел, как челнок, по хорошо смазанной
трубе подземного туннеля и вместе с сильной  струей теплого воздуха выбросил
на  выложенный желтыми плитками эскалатор, ведущий на поверхность в одном из
пригородов.
     Насвистывая,  Монтэг поднялся на эскалаторе навстречу ночной тишине. Не
думая ни  о чем,  во  всяком случае, ни о  чем  в  особенности,  он дошел до
поворота. Но еще  раньше,  чем  выйти на угол,  он вдруг замедлил  шаги, как
будто ветер, налетев откуда-то, ударил ему в лицо или кто-то окликнул его по
имени.
     Уже  несколько   раз,  приближаясь  вечером  к  повороту,  за   которым
освещенный звездами  тротуар  вел  к  его дому,  он  испытывал это  странное
чувство. Ему казалось, что за мгновение до того, как ему повернуть, за углом
кто-то стоял. В  воздухе  была  какая-то особая тишина,  словно там, в  двух
шагах, кто-то  притаился и  ждал и лишь за  секунду  до его  появления вдруг
превратился в тень и пропустил его сквозь себя.
     Может быть, его ноздри улавливали слабый аромат, может быть, кожей лица
и рук  он ощущал чуть заметное  повышение температуры вблизи того места, где