Случайный афоризм
Ещё ни один поэт не умер от творческого голода. Валентин Домиль
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

здесь  будет самый жаркий бой; большевики работают в контакте  с
монархистами и тузами из купцов; по согласию с Мирбахом,  решено
избрать  на  царство Самарина... С кем же в таком  случае  будет
жаркий бой?
     Ночью.
     Простясь  с  Чириковым,  встретил  на  Поварской  мальчишку
солдата,  оборванного, тощего, паскудного и  вдребезги  пьяного.
Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и
сказал:
     — Деспот, сукин сын!
     Сейчас  сижу  и  разбираю  свои  рукописи,  заметки,—  пора
готовиться  на  юг,—  и как раз нахожу кое-какие  доказательства
своего «деспотизма». Вот заметка 22 февраля 15 года:
     —  Наша  горничная Таня, видимо, очень любит читать. Вынося
из-под   моего   письменного   стола   корзину   с   изорванными
черновиками,  кое-что отбирает, складывает и в свободную  минуту
читает,— медленно, с тихой улыбкой на лице. А попросить  у  меня
книжку  боится,  стесняется...  Как  жестоко,  отвратительно  мы
живем!
     Вот зима 16 года в Васильевском:
     —  Поздний  вечер,  сижу  и  читаю  в  кабинете,  в  старом
спокойном  кресле, в тепле и уюте, возле чудесной старой  лампы.
Входит  Марья  Петровна, подает измятый конверт из  грязно-серой
бумаги:
     — Прибавить просит. Совсем бесстыжий стал народ.
     Как всегда, на конверте ухарски написано лиловыми чернилами
рукой   измалковского  телеграфиста:  «Нарочному   уплатить   70
копеек».  И,  как  всегда, карандашом и очень грубо  цифра  семь
исправлена   на  восемь,  исправляет  мальчишка   этого   самого
«нарочного», то есть измалковской бабы Махоточки, которая  возит
нам  телеграммы. Встаю и иду через темную гостиную и темную залу
в  прихожую.  В прихожей, распространяя крепкий запах  овчинного
полушубка,  смешанный с запахом избы и мороза, стоит  закутанная
заиндевевшей шалью, с кнутом в руке, небольшая баба.
     —  Махоточка, опять приписала за доставку? И еще  прибавить
просишь?
     — Барин,— отвечает Махоточка, деревянным с морозу голосом,—
ты глянь, дорога-то какая. Ухаб на ухабе. Всю душу выбило. Опять
же  стыдь,  мороз, коленки с пару зашлись. Ведь  двадцать  верст
туда и назад...
     С  укоризной  качаю  головой, потом  сую  Махоточке  рубль.
Проходя назад по гостиной, смотрю в окна: ледяная месячная  ночь
так  и  сияет  на  снежном  дворе. И  тотчас  же  представляется
необозримое светлое поле, блестящая ухабистая дорога, промерзлые
розвальни,  стукающие по ней, мелко бегущая бокастая  лошаденка,
bq   обросшая   изморозью,  с  крупными,  серыми   от   изморози
ресницами...  О  чем  думает Махоточка,  сжавшись  от  холоду  и
огненного ветра, привалившись боком в угол передка?
     В  кабинете разрываю телеграмму: «Вместе со всей  Стрельной
пьем  славу  и  гордость  русской литературы!»  Вот  из-за  чего
двадцать верст стукалась Махоточка по ухабам.
     17 февраля.
     Вчера  журналисты в один голос говорили, что не верят,  что
мир с немцами действительно подписан.
     —  Не  представляю  себе,— говорил А. А.  Яблоновский,—  не
представляю подпись Гогенцоллерна рядом с подписью Бронштейна!
     Нынче  был в доме Зубова (на Поварской). Там Коля разбирает
какие-то  книги. Совсем весна, очень ярко от снега и солнца,—  в
ветвях берез, сине-голубое, оно особенно хорошо.
     В  половине  пятого  на  Арбатской площади,  залитой  ярким

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.