Случайный афоризм
Плохи, согласен, стихи, но кто их читать заставляет? Овидий
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

осквернял  эмблемы  религии,  всюду  рисовал  гадости.  «Типично
антисоциален...» И таких примеров тысячи.
     В  мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками,
в  мирное  время они сидят по тюрьмам, по желтым домам.  Но  вот
наступает время, когда «державный народ» восторжествовал.  Двери
тюрем  и  желтых  домов раскрываются, архивы  сыскных  отделений
жгутся — начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все
до  нее бывшие — и весьма изумила и огорчила даже тех, кто много
лет  звал  на Стенькин Утес,— послушать «то, что думал  Степан».
Qrp`mmne  изумление! Степан не мог думать о  социальном,  Степан
был  «прирожденный»  —  как  раз из  той  злодейской  породы,  с
которой,  может быть, и в самом деле предстоит новая долголетняя
борьба.
                              —————
     Лето  семнадцатого  года помню как начало  какой-то  тяжкой
болезни,  когда  уже чувствуешь, что болен,  что  голова  горит,
мысли путаются, окружающее приобретает какую-то жуткую сущность,
но когда еще держишься на ногах и чего-то еще ждешь в горячечном
напряжении всех последних телесных и душевных сил.
     А  в конце этого лета, развертывая однажды утром газету как
всегда  прыгающими руками, я вдруг ощутил, что  бледнею,  что  у
меня пустеет темя, как перед обмороком: огромными буквами ударил
в глаза истерический крик:
     «Всем, всем, всем!» — крик о том, что Корнилов — «мятежник,
предатель революции и родины...»
     А потом было третье ноября.
     Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за
тридцать   сребреников   всю  свою  душу   под   ноги   дьявола,
восторжествовал полностью.
     Москва,  целую  неделю  защищаемая горстью  юнкеров,  целую
неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.
     Все   стихло,   все  преграды,  все  заставы   божеские   и
человеческие пали — победители свободно овладели ею,  каждой  ее
улицей,  каждым  ее жилищем, и уже водружали свой  стяг  над  ее
оплотом  и  святыней, над Кремлем. И не было дня  во  всей  моей
жизни страшнее этого дня,— видит Бог, воистину так!
     После недельного плена в четырех стенах, без воздуха, почти
без  сна  и  пищи, с забаррикадированными стенами и  окнами,  я,
шатаясь,  вышел  из дому, куда, наотмашь швыряя двери,  уже  три
раза  врывались,  в поисках врагов и оружия, ватаги  «борцов  за
светлое  будущее»,  совершенно шальных от  победы,  самогонки  и
архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами,
с  тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое
освящено традициями всех «великих революций».
     Вечерел  темный,  короткий, ледяной и мокрый  день  поздней
осени,   хрипло   кричали  вороны.  Москва,   жалкая,   грязная,
обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала  будничный
вид.
     Поехали   извозчики,   потекла  по   улицам   торжествующая
московская  чернь.  Какая-то  паскудная  старушонка  с  яростно-
зелеными  глазами и надутыми на шее жилами стояла и  кричала  на
всю улицу:
     — Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!
     Я  постоял,  поглядел — и побрел домой. А ночью,  оставшись
один,  будучи  от  природы весьма несклонен  к  слезам,  наконец
заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами,  которых
я даже и представить себе не мог.
     А потом я плакал на Страстной неделе, уже не один, а вместе
со  многими  и  многими, собиравшимися в  темные  вечера,  среди
темной  Москвы, с ее наглухо запертым Кремлем, по темным  старым

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.