Случайный афоризм
Перефразируя Макаренко: писатели не умирают - их просто отдают в переплёт. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

осквернял  эмблемы  религии,  всюду  рисовал  гадости.  «Типично
антисоциален...» И таких примеров тысячи.
     В  мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками,
в  мирное  время они сидят по тюрьмам, по желтым домам.  Но  вот
наступает время, когда «державный народ» восторжествовал.  Двери
тюрем  и  желтых  домов раскрываются, архивы  сыскных  отделений
жгутся — начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все
до  нее бывшие — и весьма изумила и огорчила даже тех, кто много
лет  звал  на Стенькин Утес,— послушать «то, что думал  Степан».
Qrp`mmne  изумление! Степан не мог думать о  социальном,  Степан
был  «прирожденный»  —  как  раз из  той  злодейской  породы,  с
которой,  может быть, и в самом деле предстоит новая долголетняя
борьба.
                              —————
     Лето  семнадцатого  года помню как начало  какой-то  тяжкой
болезни,  когда  уже чувствуешь, что болен,  что  голова  горит,
мысли путаются, окружающее приобретает какую-то жуткую сущность,
но когда еще держишься на ногах и чего-то еще ждешь в горячечном
напряжении всех последних телесных и душевных сил.
     А  в конце этого лета, развертывая однажды утром газету как
всегда  прыгающими руками, я вдруг ощутил, что  бледнею,  что  у
меня пустеет темя, как перед обмороком: огромными буквами ударил
в глаза истерический крик:
     «Всем, всем, всем!» — крик о том, что Корнилов — «мятежник,
предатель революции и родины...»
     А потом было третье ноября.
     Каин России, с радостно-безумным остервенением бросивший за
тридцать   сребреников   всю  свою  душу   под   ноги   дьявола,
восторжествовал полностью.
     Москва,  целую  неделю  защищаемая горстью  юнкеров,  целую
неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.
     Все   стихло,   все  преграды,  все  заставы   божеские   и
человеческие пали — победители свободно овладели ею,  каждой  ее
улицей,  каждым  ее жилищем, и уже водружали свой  стяг  над  ее
оплотом  и  святыней, над Кремлем. И не было дня  во  всей  моей
жизни страшнее этого дня,— видит Бог, воистину так!
     После недельного плена в четырех стенах, без воздуха, почти
без  сна  и  пищи, с забаррикадированными стенами и  окнами,  я,
шатаясь,  вышел  из дому, куда, наотмашь швыряя двери,  уже  три
раза  врывались,  в поисках врагов и оружия, ватаги  «борцов  за
светлое  будущее»,  совершенно шальных от  победы,  самогонки  и
архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами,
с  тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое
освящено традициями всех «великих революций».
     Вечерел  темный,  короткий, ледяной и мокрый  день  поздней
осени,   хрипло   кричали  вороны.  Москва,   жалкая,   грязная,
обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала  будничный
вид.
     Поехали   извозчики,   потекла  по   улицам   торжествующая
московская  чернь.  Какая-то  паскудная  старушонка  с  яростно-
зелеными  глазами и надутыми на шее жилами стояла и  кричала  на
всю улицу:
     — Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!
     Я  постоял,  поглядел — и побрел домой. А ночью,  оставшись
один,  будучи  от  природы весьма несклонен  к  слезам,  наконец
заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами,  которых
я даже и представить себе не мог.
     А потом я плакал на Страстной неделе, уже не один, а вместе
со  многими  и  многими, собиравшимися в  темные  вечера,  среди
темной  Москвы, с ее наглухо запертым Кремлем, по темным  старым

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.