Случайный афоризм
В истинном писательском призвании совершенно нет тех качеств, какие ему приписывают дешевые скептики, - ни ложного пафоса, ни напыщенного сознания писателем своей исключительной роли. Константин Георгиевич Паустовский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

из   Синода   самого  грозного  палача,  но  потом  ему   пришло
помилование  и  к  политикам приехал главный губернатор,  третья
лицо   при  царском  дворце,  только  что  сдавший  экзамен   на
губернатора.  Приехал — и давай гулять с политиками:  налопался,
послал  урядника за граммофоном — и пошел у них ход:  губернатор
так  напился,  нажрался — нога за ногу не вяжет,  так  и  снесли
стражники  в  возок... Обешшал прислать всем по двадцать  копеек
денег, по полфунта табаку турецкого, по два фунта ситного хлеба,
да, конечно, сбрехал...
     15 мая.
     Хожу,  прислушиваюсь на улицах, в подворотнях,  на  базаре.
Все  дышут  тяжкой злобой к «коммунии» и к евреям. А самые  злые
юдофобы  среди рабочих в Ропите. Но какие подлецы! Им  поминутно
затыкают глотку какой-нибудь подачкой, поблажкой. И три четверти
народа  так: за подачки, за разрешение на разбой, грабеж  отдает
qnbeqr|, душу, Бога...
     Шел  через  базар — вонь, грязь, нищета, хохлы  и  хохлушки
чуть  не  десятого столетия, худые волы, допотопные телеги  —  и
среди всего этого афиши, призывы на бой за третий интернационал.
Конечно, чепухи всего этого не может не понимать самый паршивый,
самый  тупой  из большевиков, Сами порой небось покатываются  от
хохота.
     Из «Одесского Коммуниста»:
                     Зарежем штыками мы алчную гидру,
                     Тогда заживем веселей!
                     Если не так, то всплывут они скоро,
                     Оживут во мгновение ока,
                     Как паразит, начнет эта свора
                     Жить на счет нашего сока...
     Грабят   аптеки:   все   закрыты,   «национализированы    и
учитываются». Не дай Бог захворать!
     И  среди  всего  этого,  как  в сумасшедшем  доме,  лежу  и
перечитываю   «Пир  Платона»,  поглядывая  иногда  вокруг   себя
недоумевающими и, конечно, тоже сумасшедшими глазами...
     Вспомнил    почему-то    князя   Кропоткина    (знаменитого
анархиста).  Был  у  него  в  Москве. Совершенно  очаровательный
старичок высшего света — и вполне младенец, даже жутко.
     Костюшко    называли   «защитником   всех   свобод».    Это
замечательно. Специалист, профессионал. Страшный тип.
     16 мая.
     Большевистские  дела  на Дону и за  Волгой,  сколько  можно
понять, плохи. Помоги нам Господи!
     Прочитал биографию поэта Полежаева и очень взволновался — и
больно,  и  грустно, и сладко (не по поводу Полежаева, конечно).
Да,  я  последний, чувствующий это прошлое, время наших отцов  и
дедов...
     Прошел  дождик. Высоко в небе облако, проглядывает  солнце,
птицы  сладко  щебечут во дворе на ярких желто-зеленых  акациях.
Обрывки  мыслей, воспоминаний о том, что, верно, уже  вовеки  не
вернется...  Вспомнил лесок Поганое,— глушь, березняк,  трава  и
цветы по пояс,— и как бежал однажды над ним вот такой же дождик,
и  я  дышал этой березовой и полевой, хлебной сладостью и  всей,
всей прелестью России...
     Николая  Филипповича выгнали из его имения  (под  Одессой).
Недавно  стали  его  гнать и с его одесской  квартиры.  Пошел  в
церковь,  горячо  молился,—  был  день  его  Ангела,—  потом   к
большевикам,  насчет квартиры — и там внезапно  умер.  Разрешили
похоронить в имении. Все-таки лег на вечный покой в своем родном
саду,  среди всех своих близких. Пройдет сто лет — и почувствует
ли хоть кто-нибудь тогда возле этой могилы его время? Нет, никто

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.