Случайный афоризм
Настоящее наследие писателя - это его секреты, его мучительные и невысказанные провалы; закваска стыда - вот залог его творческой силы. Эмиль Мишель Чоран
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

закутанный   тряпками   памятник,  дом  Левашова,   где   теперь
чрезвычайка, и море — маленькое, плоское, все как на ладони. И с
какой-то живостью, ясностью, с какой-то отрешенностью, в которой
уже  не было ни скорби, ни ужаса, а было только какое-то веселое
отчаяние,  вдруг осознал уж как будто совсем до конца  все,  что
творится в Одессе и во всей России.
     Когда выходил из дома, слышал, как дворник говорил кому-то:
     — А эти коммунисты, какие постели ограбляют, одна последняя
сволочь. Его самогоном надуют, дадут папирос, — он отца  родного
угробит!
     Все  так,  но есть несомненно и помешательство. И все,  что
видел  по пути, удивительно подтверждало это. И особенно то,  на
что (как нарочно) наткнулся на Пушкинской: от вокзала, навстречу
мне, промчался бешеный автомобиль и в нем, среди кучи товарищей,
совершенно  бешеный  студент с винтовкой в  руках:  весь  полет,
расширенные глаза дико воззрились вперед, худ смертельно,  черты
лица  до  неправдоподобности тонки, остры, за плечами  треплются
концы  красного  башлыка...  Вообще, студентов  видишь  нередко:
спешит  куда-то,  весь растерзан, в грязной  ночной  рубахе  под
старой  распахнувшейся  шинелью, на  лохматой  голове  слинявший
картуз,  на  ногах  сбитые башмаки, на плече  висит  вниз  дулом
винтовка на веревке... Впрочем, черт его знает — студент  ли  он
на самом деле.
     Да  хорошо и все прочее. Случается, что, например,  выходит
из  ворот  бывшей Крымской гостиницы (против чрезвычайки)  отряд
солдат,  а  по  мосту  идут  женщины:  тогда  весь  отряд  вдруг
nqr`m`bkhb`erq — и с хохотом мочится, оборотясь к  ним.  А  этот
громадный плакат на чрезвычайке? Нарисованы ступени, на  верхней
— трон, от трона текут потоки крови. Подпись:
                     Мы кровью народной залитые троны
                     Кровью наших врагов обагрим!
     А  на  площади, возле Думы, еще и до сих пор бьют  в  глаза
проклятым красным цветом первомайские трибуны. А дальше  высится
нечто   непостижимое   по   своей  гнусности,   загадочности   и
сложности,—  нечто  сбитое  из  досок,  очевидно,  по  какому-то
футуристическому  рисунку  и всячески размалеванное,  целый  дом
какой-то, суживающийся кверху, с какими-то сквозными воротами. А
по  Дерибасовской опять плакаты: два рабочих крутят пресс, а под
прессом  лежит раздавленный буржуй, изо рта которого и  из  зада
лентами  лезут  золотые монеты. А толпа?  Какая,  прежде  всего,
грязь! Сколько старых, донельзя запакощенных солдатских шинелей,
сколько порыжевших обмоток на ногах и сальных картузов, которыми
точно  улицу  подметали, на вшивых головах! И какой ужас  берет,
как подумаешь, сколько теперь народу ходит в одежде, содранной с
убитых, с трупов!
     А   в  красноармейцах  главное  —  распущенность.  В  зубах
папироска,  глаза  мутные, наглые, картуз  на  затылок,  на  лоб
падает  «шевелюр». Одеты в какую-то сборную рвань. Иногда мундир
70-х  годов, иногда, ни с того ни с сего, красные рейтузы и  при
этом пехотная шинель и громадная старозаветная сабля.
     Часовые  сидят у входов реквизированных домов в  креслах  в
самых  изломанных  позах. Иногда сидит просто  босяк,  на  поясе
браунинг, с одного боку висит немецкий тесак, с другого кинжал.
     Чтобы   топить  водопровод,  эти  «строители  новой  жизни»
распорядились   ломать   знаменитую   одесскую   эстакаду,   тот
многоверстный деревянный канал в порту, по которому  шла  ссыпка
хлеба.  И сами же жалуются в «Известиях»: «Эстакаду растаскивает
кто  попало!» Рубят, обрубают на топку и деревья — уже на многих
улицах  торчат  в  два  ряда голые стволы. Красноармейцы,  чтобы
ставить  самовары,  отламывают от  винтовок  и  колют  на  щепки

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.