Случайный афоризм
Библиотека – души аптека. (Гарун Агацарский)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

картин.  Старались,  чтобы народу на  открытии  было  как  можно
больше, и собрался «весь Петербург» во главе с некоторыми новыми
министрами,  знаменитыми  думскими  депутатами,  и  все   просто
умоляли  финнов  послать к черту Россию и  жить  на  собственной
воле: не умею иначе определить тот восторг, с которым говорились
речи  финнам по поводу «зари свободы, засиявшей над Финляндией».
И  из окон того богатого особняка, в котором происходило все это
и  который  стоял как раз возле Марсова Поля, я опять глядел  на
это страшное могильное позорище, в которое превратили его.
     А  затем  я был еще на одном торжестве в честь все  той  же
Финляндии,— на банкете в честь финнов, после открытия  выставки.
И,  Бог мой, до чего ладно и многозначительно связалось все  то,
что  я  видел  в  Петербурге, с тем гомерическим безобразием,  в
которое вылился банкет! Собрались на него всё те же — весь «цвет
русской  интеллигенции», то есть знаменитые художники,  артисты,
писатели,  общественные деятели, новые министры и  один  высокий
иностранный  представитель, именно посол Франции. Но  над  всеми
возобладал  —  поэт  Маяковский. Я сидел  с  Горьким  и  финским
художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без  всякого
приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с
наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него  во
все глаза — так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если  бы
ее,  например,  ввели в эту банкетную залу. Горький  хохотал.  Я
отодвинулся. Маяковский это заметил.
     — Вы меня очень ненавидите?— весело спросил он меня.
     Я  без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было  бы
много  чести  ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный  рот,
чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального
тоста  министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к  нему,  к
середине  стола. А там он вскочил на стул и так  похабно  заорал
что-то,  что  министр оцепенел. Через секунду,  оправившись,  он
qmnb`   провозгласил:  «Господа!»  Но  Маяковский  заорал   пуще
прежнего.  И  министр,  сделав еще одну и  столь  же  бесплодную
попытку,  развел руками и сел. Но только что он сел,  как  встал
французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж  перед
ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то  было!
Маяковский  мгновенно заглушил его еще более  зычным  ревом.  Но
мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое  и
бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все
ни  с  того  ни  с  сего заорали и стали бить  сапогами  в  пол,
кулаками  по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать  и  —
тушить  электричество.  И вдруг все покрыл  истинно  трагический
вопль  какого-то финского художника, похожего на бритого  моржа.
Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный  до
глубины  души  этим излишеством свинства, и желая выразить  свой
протест  против него, стал что есть силы и буквально со  слезами
кричать одно из немногих русских слов, ему известных:
     — Много! Многоо! Многоо! Многоо!
     И  еще одно торжество случилось тогда в Петербурге — приезд
Ленина. «Добро пожаловать!» — сказал ему Горький в своей газете.
И   он  пожаловал  —  в  качестве  еще  одного  притязателя   на
наследство.  Притязания его были весьма серьезны  и  откровенны.
Однако  его встретили на вокзале почетным караулом и  музыкой  и
позволили  затесаться  в  один  из лучших  петербургских  домов,
ничуть, конечно, ему не принадлежащий.
     «Много»? Да как сказать? Ведь шел тогда у нас пир  на  весь
мир, и трезвы-то на пиру были только Ленины и Маяковские.
     Одноглазый  Полифем,  к  которому  попал  Одиссей  в  своих
странствиях,  намеревался сожрать Одиссея.  Ленин  и  Маяковский
(которого   еще   в   гимназии   пророчески   прозвали   Идиотом

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.