Случайный афоризм
Самый плохой написанный рассказ гораздо лучше самого гениального, но не написанного. В. Шахиджанян
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

картин.  Старались,  чтобы народу на  открытии  было  как  можно
больше, и собрался «весь Петербург» во главе с некоторыми новыми
министрами,  знаменитыми  думскими  депутатами,  и  все   просто
умоляли  финнов  послать к черту Россию и  жить  на  собственной
воле: не умею иначе определить тот восторг, с которым говорились
речи  финнам по поводу «зари свободы, засиявшей над Финляндией».
И  из окон того богатого особняка, в котором происходило все это
и  который  стоял как раз возле Марсова Поля, я опять глядел  на
это страшное могильное позорище, в которое превратили его.
     А  затем  я был еще на одном торжестве в честь все  той  же
Финляндии,— на банкете в честь финнов, после открытия  выставки.
И,  Бог мой, до чего ладно и многозначительно связалось все  то,
что  я  видел  в  Петербурге, с тем гомерическим безобразием,  в
которое вылился банкет! Собрались на него всё те же — весь «цвет
русской  интеллигенции», то есть знаменитые художники,  артисты,
писатели,  общественные деятели, новые министры и  один  высокий
иностранный  представитель, именно посол Франции. Но  над  всеми
возобладал  —  поэт  Маяковский. Я сидел  с  Горьким  и  финским
художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без  всякого
приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с
наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него  во
все глаза — так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если  бы
ее,  например,  ввели в эту банкетную залу. Горький  хохотал.  Я
отодвинулся. Маяковский это заметил.
     — Вы меня очень ненавидите?— весело спросил он меня.
     Я  без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было  бы
много  чести  ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный  рот,
чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального
тоста  министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к  нему,  к
середине  стола. А там он вскочил на стул и так  похабно  заорал
что-то,  что  министр оцепенел. Через секунду,  оправившись,  он
qmnb`   провозгласил:  «Господа!»  Но  Маяковский  заорал   пуще
прежнего.  И  министр,  сделав еще одну и  столь  же  бесплодную
попытку,  развел руками и сел. Но только что он сел,  как  встал
французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж  перед
ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то  было!
Маяковский  мгновенно заглушил его еще более  зычным  ревом.  Но
мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое  и
бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все
ни  с  того  ни  с  сего заорали и стали бить  сапогами  в  пол,
кулаками  по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать  и  —
тушить  электричество.  И вдруг все покрыл  истинно  трагический
вопль  какого-то финского художника, похожего на бритого  моржа.
Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный  до
глубины  души  этим излишеством свинства, и желая выразить  свой
протест  против него, стал что есть силы и буквально со  слезами
кричать одно из немногих русских слов, ему известных:
     — Много! Многоо! Многоо! Многоо!
     И  еще одно торжество случилось тогда в Петербурге — приезд
Ленина. «Добро пожаловать!» — сказал ему Горький в своей газете.
И   он  пожаловал  —  в  качестве  еще  одного  притязателя   на
наследство.  Притязания его были весьма серьезны  и  откровенны.
Однако  его встретили на вокзале почетным караулом и  музыкой  и
позволили  затесаться  в  один  из лучших  петербургских  домов,
ничуть, конечно, ему не принадлежащий.
     «Много»? Да как сказать? Ведь шел тогда у нас пир  на  весь
мир, и трезвы-то на пиру были только Ленины и Маяковские.
     Одноглазый  Полифем,  к  которому  попал  Одиссей  в  своих
странствиях,  намеревался сожрать Одиссея.  Ленин  и  Маяковский
(которого   еще   в   гимназии   пророчески   прозвали   Идиотом

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.