Случайный афоризм
Не тот писатель оригинален, который никому не подражает, а тот, кому никто не в силах подражать. Франсуа Рене де Шатобриан
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

согласился, сел и поехал — и не узнал Петербурга.
     В  Москве  жизни уже не было, хотя и шла со  стороны  новых
властителей  сумасшедшая  по  своей  бестолковости   и   горячке
имитация  какого-то будто бы нового строя, нового  чина  и  даже
парада  жизни. То же, но еще в превосходной степени,  было  и  в
Петербурге.  Непрерывно шли совещания, заседания, митинги,  один
за   другим  издавались  воззвания,  декреты,  неистово  работал
знаменитый  «прямой  провод»  —  и  кто  только  не  кричал,  не
командовал  тогда  по  этому проводу!— по  Невскому  то  и  дело
проносились   правительственные  машины  с  красными   флажками,
грохотали  переполненные грузовики, не  в  меру  бойко  и  четко
отбивали  шаг какие-то отряды с красными знаменами и  музыкой...
Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку,
неработающими  рабочими, гулящей прислугой  и  всякими  ярыгами,
торговавшими  с  лотков  и папиросами,  и  красными  бантами,  и
похабными  карточками, и сластями, и всем, чего  просишь.  А  на
тротуарах  был  сор,  шелуха подсолнухов, а  на  мостовой  лежал
навозный  лед,  были  горбы  и  ухабы.  И  на  полпути  извозчик
неожиданно сказал мне то, что тогда говорили уже многие мужики с
бородами:
     —  Теперь  народ, как скотина без пастуха, все перегадит  и
самого себя погубит.
     Я спросил:
     — Так что же делать?
     —  Делать?— сказал он.— Делать теперь нечего. Теперь шабаш.
Теперь правительства нету.
     Я взглянул вокруг, на этот Петербург... «Правильно, шабаш».
Но  в  глубине-то  души  я еще на что-то  надеялся  и  в  полное
отсутствие правительства все-таки еще не совсем верил.
     Не верить, однако, нельзя было.
     Я   в   Петербурге  почувствовал  это  особенно   живо:   в
r{qwekermel  и огромном доме нашем случилась великая  смерть,  и
дом  был  теперь  растворен, раскрыт настежь и  полон  несметной
праздной  толпой,  для  которой уже не стало  ничего  святого  и
запретного ни в каком из его покоев. И среди этой толпы носились
наследники  покойника, шальные от забот, распоряжений,  которых,
однако,  никто не слушал. Толпа шаталась из покоя  в  покой,  из
комнаты  в комнату, ни на минуту не переставая грызть  и  жевать
подсолнухи,  пока  еще только поглядывая,  до  поры  до  времени
помалкивая.  А  наследники  носились  и  без  умолку   говорили,
всячески к ней подлаживались, уверяли ее и самих себя,  что  это
именно  она, державная толпа, навсегда разбила «оковы»  в  своем
«священном гневе», и всё старались внушить и себе и ей,  что  на
самом-то деле они ничуть не наследники, а так только — временные
распорядители, будто бы ею же самой на то уполномоченные.
     Я  видел Марсово Поле, на котором только что совершили, как
некое  традиционное жертвоприношение революции, комедию  похорон
будто  бы  павших за свободу героев. Что нужды,  что  это  было,
собственно,  издевательство над мертвыми, что  они  были  лишены
честного  христианского погребения, заколочены в гробы почему-то
красные  и  противоестественно закопаны в  самом  центре  города
живых!  Комедию  проделали  с полным  легкомыслием  и,  оскорбив
скромных   прах   никому  не  ведомых  покойников   высокопарным
красноречием,  из  края  в край изрыли и истоптали  великолепную
площадь, обезобразили ее буграми, натыкали на ней высоких  голых
шестов  в длиннейших и узких черных тряпках и зачем-то огородили
ее  дощатыми заборами, на скорую руку сколоченными и мерзкими не
менее шестов своей дикарской простотой.
     Я видел очень большое собрание на открытии выставки финских
картин.  До картин ли было нам тогда! Но вот оказалось,  что  до

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.