Случайный афоризм
Дураки и безумцы - вот два разряда поклонников, которых писатель имеет при жизни. Э. и Ж.Гонкур
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

нами,  миноносец может начать стрелять... что если он уйдет,  уж
всему конец, полный ужас, полная пустота мира...
     Весь  вечер  сидел  Волошин. Очень  хвалил  этого  морского
комиссара  Немица,—  «он видит и верит, что идет  объединение  и
строительство  России». Читал свои переводы из  Верхарна.  Опять
думаю:  Верхарн большой талант, но, прочитав десяток его стихов,
начинаешь задыхаться от этого дьявольского однообразия  приемов,
диких  преувеличений, сумасшедшего, «большевистского» нажима  на
воображение читателя.
                              —————
     Русская  литература  развращена  за  последние  десятилетия
необыкновенно.  Улица, толпа начала играть очень  большую  роль.
Все  —  и литература особенно — выходит на улицу, связывается  с
нею  и  подпадает под ее влияние. И улица развращает,  нервирует
уже  хотя бы по одному тому, что она страшно неумеренна в  своих
хвалах,  если  ей угождают. В русской литературе  теперь  только
«гении». Изумительный урожай! Гений Брюсов, гений Горький, гений
Игорь  Северянин,  Блок, Белый... Как тут быть спокойным,  когда
так  легко  и  быстро можно выскочить в гении? И всякий  норовит
плечом пробиться вперед, ошеломить, обратить на себя внимание.
     Вот и Волошин. Позавчера он звал на Россию «Ангела Мщения»,
который должен был «в сердце девушки вложить восторг убийства  и
в душу детскую кровавые мечты». А вчера он был белогвардейцем, а
нынче  готов  петь большевиков. Мне он пытался за последние  дни
вдолбить  следующее:  чем  хуже,  тем  лучше,  ибо  есть  девять
серафимов, которые сходят на землю и входят в нас, дабы  принять
с   нами   распятие   и  горение,  из  коего  возникают   новые,
прокаленные, просветленные лики. Я ему посоветовал  выбрать  для
этих бесед кого-нибудь поглупее.
     А.  К.  Толстой когда-то писал: «Когда я вспомню о  красоте
нашей  истории до проклятых монголов, мне хочется  броситься  на
gelk~  и  кататься от отчаяния». В русской литературе еще  вчера
были Пушкины, Толстые, а теперь почти одни «проклятые монголы».
     Ночь на 24 апреля.
     Последний раз я был в Петербурге в начале апреля 17 года. В
мире  тогда уже произошло нечто невообразимое: брошена  была  на
полный  произвол  судьбы  —  и  не  когда-нибудь,  а  во   время
величайшей  мировой войны — величайшая на земле страна.  Еще  на
три  тысячи  верст тянулись на западе окопы, но  они  уже  стали
простыми  ямами:  дело  было кончено, и кончено  такой  чепухой,
которой  еще  не  бывало, ибо власть над  этими  тремя  тысячами
верст,   над   вооруженной   ордой,   в   которую   превращалась
многомиллионная  армия, уже переходила в  руки  «комиссаров»  из
журналистов вроде Соболя, Иорданского. Но не менее страшно  было
и  на  всем  прочем  пространстве России, где  вдруг  оборвалась
громадная,   веками  налаженная  жизнь  и  воцарилось   какое-то
недоуменное    существование,    беспричинная    праздность    и
противоестественная  свобода  от всего,  чем  живо  человеческое
общество.
     Я  приехал в Петербург, вышел из вагона, пошел по  вокзалу:
здесь,  в Петербурге, было как будто еще страшнее, чем в Москве,
как  будто  еще больше народа, совершенно не знающего,  что  ему
делать, и совершенно бессмысленно шатавшегося по всем вокзальным
помещениям. Я вышел на крыльцо, чтобы взять извозчика:  извозчик
тоже  не знал, что ему делать,— везти или не везти,— и не  знал,
какую назначить цену.
     — В Европейскую,— сказал я.
     Он подумал и ответил наугад:
     — Двадцать целковых.
     Цена  была  по  тем временам еще совершенно нелепая.  Но  я

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.