Случайный афоризм
Для нас, писателей, ругань ничего не значит, мы живем для того, чтобы о нас кричали; одно только молчание нас губит. Сэмюэл Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

голову:  «Да  уж  не  делается ли все это по  чьему-то  приказу,
немецкому, что ли,— с целью изо дня в день позорить коммунистов,
революционеров, вообще революцию?» Затем — «От победы к победе —
новые успехи доблестной красной армии. Расстрел 26 черносотенцев
в Одессе...»
     В  «Известиях»,— ох, какое проклятое правописание! —  после
передовой  об  ультиматуме,  напечатан  поименный  список   этих
двадцати  шести, расстрелянных вчера, затем статейка о том,  что
«работа»  в  одесской  чрезвычайке «налаживается»,  что  «работы
вообще много», и наконец гордое заявление: «Вчера удалось добыть
угля  для отправки поезда в Киев».— Счастливый день! И это после
ультиматума-то!
     Ну,  а если румыны не послушаются Раковского, что тогда?  И
как  дьявольски однообразны все эти клоунские выходки!  Впрочем,
может  быть,  грубо  инсценируется  что-нибудь,  дается  кому-то
придирка? Кому же именно?
     Да,  а  «буржуи» уж совсем было поверили в Петроград.  Ведь
говорили,  что  вот  тот-то своими глазами  видел  телеграмму  о
занятии  Петрограда (после того, как англичане будто бы подвезли
хлеба для него)...
     Слух, что и у нас будет этот дикий грабеж, какой идет уже в
Киеве,— «сбор» одежды и обуви.
                              —————
     Давеча  прочитал  про этот расстрел двадцати  шести  как-то
тупо.
     Сейчас в каком-то столбняке. Да, двадцать шесть, и ведь  не
когда-нибудь,  а вчера, у нас, возле меня. Как забыть,  как  это
простить  русскому  народу?  А  все  простится,  все  забудется.
Впрочем,  и  я  — только стараюсь ужасаться, а по-настоящему  не
могу,  настоящей восприимчивости все-таки не хватает. В  этом  и
весь  адский  секрет  большевиков — убить восприимчивость.  Люди
живут   мерой,  отмерена  им  и  восприимчивость,  воображение,—
перешагни  же  меру. Это — как цены на хлеб, на говядину.  «Что?
Три  целковых  фунт?!»  А назначь тысячу —  и  конец  изумлению,
крику,  столбняк, бесчувственность. «Как? Семь  повешенных?!»  —
«Нет, милый, не семь, а семьсот!» — И уж тут непременно столбняк
W  семерых-то висящих еще можно представить себе, а  попробуй-ка
семьсот, даже семьдесят!
                              —————
     В  три  часа,—  все  время шел дождь,— выходили.  Встретили
Полевицкую с мужем.— «Ужасно ищу роль для себя в мистерии —  так
хотелось  бы сыграть Богоматерь!» — О, Боже мой. Боже  мой!  Да,
все это в теснейшей связи с большевизмом. В литературе, в театре
он уже давным-давно...
     Купил  спичек, 6 рублей коробка, а месяц тому назад  стоили
полтинник.
     Когда выходишь, идешь как при начале тяжелой болезни.
                              —————
     Сейчас  (8  часов  вечера, а по-«советскому»  уже  половина
одиннадцатого)  закрывал, возвратясь с прогулки, ставни:  ломоть
месяца,  совсем  золотой, чисто блестит  сквозь  молодую  зелень
дерева  под  окном на очистившемся западном небе, тонком  и  еще
светлом.
     Вышел  в  семь,  поминутно дождь, похоже на осенний  вечер.
Прошел  по  Херсонской, потом завернул к Соборной  площади.  Еще
светло,  а уже все закрыто, все магазины,— тягостная, тревожащая
душу  пустота.  Пока  дошел до площади, дождь  перестал,  шел  к
собору   под  молодой  зеленью  уже  зацветавших  каштанов,   по
блестящему  мокрому  асфальту. Вспомнил мрачный  вечер  «первого
мая».  А в соборе венчали, пел женский хор. Вошел, и, как всегда

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.