Случайный афоризм
Библиотеки - госрезерв горючих материалов на случай наступления ледникового периода. (Владимир Бирашевич (Falcon))
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

ужасного  горохового  хлеба, от которого  все  на  дворе  у  нас
кричали   от   колик,  и  кому  же  не  выдают?—   тому   самому
пролетариату,  которого  так забавляли позавчера.  А  на  стенах
воззвания:  «Граждане! Все к спорту!» Совершенно  невероятно,  а
истинная  правда.  Почему  к  спорту?  Откуда  залетел   в   эти
анафемские черепа еще спорт?
     Был Волошин. Помочь ему удрать в Крым хотят через «морского
комиссара и командующего черноморским флотом», Немица,  который,
кстати   сказать,  поэт,  «особенно  хорошо  пишущий   рондо   и
триолеты».  Выдумывают какую-то тайную «миссию»  в  Севастополь.
Беда  только  в том, что ее не на чем послать: весь флот  Немица
состоит  из  одного парусного дубка, а его не во  всякую  погоду
пошлешь.
                              —————
     Бешенство  слухов: Петроград взят генералом  Гурко,  Колчак
под Москвой, немцы вот-вот будут в Одессе...
     Какая  у  всех  свирепая жажда их погибели! Нет  той  самой
страшной библейской казни, которой мы не желали бы им. Если б  в
город ворвался хоть сам дьявол и буквально по горло ходил  в  их
крови, половина Одессы рыдала бы от восторга.
     Лжи   столько,  что  задохнуться  можно.  Все  друзья,  все
знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о  лгунах,
лгут  теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать,
не  может  не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо
лживому  слуху. И все это от нестерпимой жажды, чтобы было  так,
как  нестерпимо  хочется.  Человек бредит,  как  горячечный,  и,
слушая  этот  бред,  весь  день  все-таки  жадно  веришь  ему  и
заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели.  И  каждый
день  это  самоодурманивание достигает особой  силы  к  вечеру,—
такой  силы, что ложишься спать точно эфиром опоенный,  почти  с
полной  верой, что ночью непременно что-нибудь случится,  и  так
неистово,  так  крепко крестишься, молишься так  напряженно,  до
боли  во  всем теле, что кажется, не может не помочь Бог,  чудо,
силы   небесные.  Засыпаешь,  изнуренный  от  того  невероятного
напряжения, с которым просишь об их погибели, и за тысячу верст,
в  ночь, в темноту, в неизвестность шлешь всю свою душу к родным
и  близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку,  да
сохранит и спасет их Господь,— и вдруг вскакиваешь среди ночи  с
aexemn заколотившимся сердцем: где-то трах-трах-трах, иногда где-
то  совсем близко, точно каменный град по крышам,— вот оно, что-
то таки случилось, кто-то, может быть, напал на город — и конец,
крах  этой  проклятой жизни! А наутро опять отрезвление,  тяжкое
похмелье, кинулся к газетам,— нет, ничего не случилось, все  тот
же  наглый  и  твердый крик, все новые «победы». Светит  солнце,
идут   люди,   стоят  у  лавок  очереди...  и   опять   тупость,
безнадежность,  опять впереди пустой долгий  день,  да  нет,  не
день,  а  дни, пустые, долгие, ни на что не нужные! Зачем  жить,
для  чего?  Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их  мире,  в
мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно...
     «У нас совсем особая психика, о которой будут потом сто лет
писать».  Да  мне-то какое утешение от этого? Что  мне  до  того
времени,  когда  от нас даже праху не останется?  «Этим  записям
цены  не  будет». А не все ли равно? Будет жить и через сто  лет
все такая же человеческая тварь,— теперь-то я уж знаю ей цену!
                              —————
     Ночь.  Пишу  слегка хмельной. Вечером, с видом заговорщика,
пришел  А.  В. Васьковский, притворил дверь и шепотом  наговорил
таких  вещей, так настаивал, что все, о чем говорили днем,  есть
сущая  правда,  что Петр разволновался до красноты  ушей,  потом
слазил  под лестницу и вытащил две бутылки вина. Я так  слаб  от

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.