Случайный афоризм
Настоящие писатели - совесть человечества. Людвиг Андреас Фейербах
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

ужасного  горохового  хлеба, от которого  все  на  дворе  у  нас
кричали   от   колик,  и  кому  же  не  выдают?—   тому   самому
пролетариату,  которого  так забавляли позавчера.  А  на  стенах
воззвания:  «Граждане! Все к спорту!» Совершенно  невероятно,  а
истинная  правда.  Почему  к  спорту?  Откуда  залетел   в   эти
анафемские черепа еще спорт?
     Был Волошин. Помочь ему удрать в Крым хотят через «морского
комиссара и командующего черноморским флотом», Немица,  который,
кстати   сказать,  поэт,  «особенно  хорошо  пишущий   рондо   и
триолеты».  Выдумывают какую-то тайную «миссию»  в  Севастополь.
Беда  только  в том, что ее не на чем послать: весь флот  Немица
состоит  из  одного парусного дубка, а его не во  всякую  погоду
пошлешь.
                              —————
     Бешенство  слухов: Петроград взят генералом  Гурко,  Колчак
под Москвой, немцы вот-вот будут в Одессе...
     Какая  у  всех  свирепая жажда их погибели! Нет  той  самой
страшной библейской казни, которой мы не желали бы им. Если б  в
город ворвался хоть сам дьявол и буквально по горло ходил  в  их
крови, половина Одессы рыдала бы от восторга.
     Лжи   столько,  что  задохнуться  можно.  Все  друзья,  все
знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел, как о  лгунах,
лгут  теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать,
не  может  не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо
лживому  слуху. И все это от нестерпимой жажды, чтобы было  так,
как  нестерпимо  хочется.  Человек бредит,  как  горячечный,  и,
слушая  этот  бред,  весь  день  все-таки  жадно  веришь  ему  и
заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели.  И  каждый
день  это  самоодурманивание достигает особой  силы  к  вечеру,—
такой  силы, что ложишься спать точно эфиром опоенный,  почти  с
полной  верой, что ночью непременно что-нибудь случится,  и  так
неистово,  так  крепко крестишься, молишься так  напряженно,  до
боли  во  всем теле, что кажется, не может не помочь Бог,  чудо,
силы   небесные.  Засыпаешь,  изнуренный  от  того  невероятного
напряжения, с которым просишь об их погибели, и за тысячу верст,
в  ночь, в темноту, в неизвестность шлешь всю свою душу к родным
и  близким, свой страх за них, свою любовь к ним, свою муку,  да
сохранит и спасет их Господь,— и вдруг вскакиваешь среди ночи  с
aexemn заколотившимся сердцем: где-то трах-трах-трах, иногда где-
то  совсем близко, точно каменный град по крышам,— вот оно, что-
то таки случилось, кто-то, может быть, напал на город — и конец,
крах  этой  проклятой жизни! А наутро опять отрезвление,  тяжкое
похмелье, кинулся к газетам,— нет, ничего не случилось, все  тот
же  наглый  и  твердый крик, все новые «победы». Светит  солнце,
идут   люди,   стоят  у  лавок  очереди...  и   опять   тупость,
безнадежность,  опять впереди пустой долгий  день,  да  нет,  не
день,  а  дни, пустые, долгие, ни на что не нужные! Зачем  жить,
для  чего?  Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их  мире,  в
мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно...
     «У нас совсем особая психика, о которой будут потом сто лет
писать».  Да  мне-то какое утешение от этого? Что  мне  до  того
времени,  когда  от нас даже праху не останется?  «Этим  записям
цены  не  будет». А не все ли равно? Будет жить и через сто  лет
все такая же человеческая тварь,— теперь-то я уж знаю ей цену!
                              —————
     Ночь.  Пишу  слегка хмельной. Вечером, с видом заговорщика,
пришел  А.  В. Васьковский, притворил дверь и шепотом  наговорил
таких  вещей, так настаивал, что все, о чем говорили днем,  есть
сущая  правда,  что Петр разволновался до красноты  ушей,  потом
слазил  под лестницу и вытащил две бутылки вина. Я так  слаб  от

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.