Случайный афоризм
Писатель пишет не потому, что ему хочется сказать что-нибудь, а потому, что у него есть что сказать. Фрэнсис Скотт Фицджеральд
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Михаил Булгаков

                            ЗАПИСКИ ЮНОГО ВРАЧА

           Сверка произведена по Собранию сочинений в пяти томах
               (Москва, Художественная литература, 1991г.).

                                  МОРФИЙ


                                     I

  Давно уже отмечено умными людьми, что счастье - как здоровье: когда оно
налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы - как вспоминаешь о
счастье, о, как вспоминаешь!
  Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917
году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!
  Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и
перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумашь,
уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел, в снегу зимой, в
строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день,
если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким
сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели
кто-нибудь ездил на роды за 18 верст в санях, запряженных гуськом, тот,
надо полагать, поймет меня.
  Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество! И вот я увидел их
вновь, наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица
городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя
взор, висели - вывеска с сапогами, золотой крендель, изображение молодого
человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной
прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный
Базиль, за 30 копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением
дней праздничных, коими изобилует отечество мое.
  До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие
неотступно представлять себе ту страницу в германском учебнике кожных
болезней, на которой с убедительной ясностью изображен твердый шанкр на
подбородке у какого-то гражданина.
  Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний! На перекрестке
стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные
листы с тесными рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и
шли, и ехали, и разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими
газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно
пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон,
Невский проспект.
  О больнице и говорить не приходится. В ней было хирургическое отделение,
терапевтическое, заразное, акушерское. В больнице была операционная, в ней
сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои хитрые лапы, зубья,
винты. В больнице был старший врач, три ординатора (кроме меня), фельдшера,
акушерки, сиделка, аптека и лаборатория. Лаборатория, подумать только! с
цейссовским микроскопом, прекрасным запасом красок.
  Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления. Немало дней прошло, пока
я не привык к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки,
словно по команде, загорались электрическим светом.
  Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела вода, и деревянные измызганные
термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день
вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье...
  Сиделки бегали, носились...
  Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой
ответственности за все, что бы ни случилось на свете. Я не был виноват в
ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.