Василий Аксенов
Рисунки Г. Пондопуло.

                          ЗАТОВАРЕННАЯ БОЧКОТАРА

                 Повесть с преувеличениями и сновидениями

                                Затоварилась бочкогара, зацвела желтым
                                цветком, затариласъ, затюрилась и с места
                                стронулась.
                                                        Из газет.

  В палисаднике под вечер скопление пчел, жужжание, деловые перелеты с
георгина на подсолнух, с табака на резеду, инспекция комнатных левкоев и
желтофиолей в открытых окнах; труды, труды в горячем воздухе районного
центра.
  Вторжение наглых инородцев, жирных навозных мух, пресыщенных мусорной
кучей.
  Ломкий, как танго, полет на исходе жизни - темнокрылая бабочка - адмирал,
почти барон Врангель.
  На улице, за палисадником, все еще оседает пыль от прошедшего полчаса
назад грузовика.
  Хозяин - потомственный рабочий пенсионного возраста, тихо и уютно сидящий
на скамейке с цигаркою в желтых, трудно зажатых пальцах, рассказывает
приятелю, почти двойнику, о художествах сына:
  - Я совсем атрофировал к нему отцовское отношение. Мы, Телескоповы, сам
знаешь, Петр Ильич, по механической части, в лабораторных цехах, слуги
индустрии. В четырех коленах, Петр Ильич, как знаешь. Сюда, к идиотизму
сельской жизни, возвращаемся на заслуженный отдых, лишь только когда соль в
коленах снижает квалификацию, как и вы, Петр Ильич. А он, Владимир, мой
старшой, после армии цыганил неизвестно где почти полную семилетку,
вернулся в Питер в совершенно отрицательном виде, голая пьянь, возмущенные
глаза. Устроил я его в цех. Талант телескоповский, руки телескоповские,
наша, телескоповская голова, льняная и легкая. Глаз стал совершенно
художественный, У меня, Петр Ильич, сердце пело, когда мы с Владимиром
вместе возвращались с завода, да эх... все опять процыганил... И в кого,
сам не пойму. К отцу на пенсионные хлеба прикатил, стыд и позор... зов
земли, говорит, родина предков...
  - Работает где, ай так шабашит?- спрашивает Петр Ильич.
  - Третьего дня в сельпо оформился шофером, стыд и позор. Так с того дня у
Симки и сидит в закутке, нарядов нет, не просыхает...
  - А в Китае-то, слыхал, что делается? - переключает разговор Петр Ильич.
- Хунвэйбины фулиганят.
  В это время Владимир Телескопов действительно сидит в закутке у буфетчицы
Симы, вопевой вдовы. Он сидит на опасно скрипучем ящике из-под мыла, хотя
мог бы себе выбрать сиденье понадежней. Вместе с новым дружком,
моряком-черноморцем Глебом Шустиковым, он угощается мандариновой настойкой.
На розовой пластмассовой занавеске отчетливо видны их тени и тени
стаканчиков с мандариновым огоньком внутри. Профиль Шустикова Глеба
чеканен, портретно-плакатен, видно сразу, что будет человек командиром,
тогда как профиль Владимира вихраст, курнос, ненадежен. Он покачивается,
склоняется к стаканчику, отстраняется от него.
  Сима считает у стойки выручку, слышит за спиной косоротые откровения
своего избранника.
  - ...и он зовет меня, директор-падло, к себе на завод, а я ему говорю, я
пьяный, а он мне говорит, я тебя в наш медпункт отведу, там тебя доведут до
нормы, а какая у меня квалификация, этого я тебе, Глеб, не скажу...
  - Володька, кончай зенки наливать,-говорит Сима. - Завтра повезешь тару
на станцию.
  Она отдергивает занавеску и смотрит, улыбаясь, на парней, потягивается