Случайный афоризм
Девиз писателя: "Жить, чтобы писать, а не писать, чтобы жить". Константин Кушнер
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

старым, потому что высчитал: Ланкину-то - уже  под  пятьдесят!
Жизнь-то  -  уже  прожита!  И что в ней? Зачем она? Неужто для
того, чтоб Шишлину жилось столь же бессмысленно?
     Неожиданно  для  себя  он  повернулся  и  быстро  пошел  к
Ланкину.  Он  понял,  что  писал  заключение  не  по  какому-то
анонимному свеклоуборочному комбайну, а именно по  ланкинскому,
что  надо  сказать  ему  об  одной  грубой  ошибке. Но, подойдя
вплотную, в порыве сострадания обнял Ланкина. Тот  отстранился,
всмотрелся,  а  когда  услышал  вопрос  о  семье, поднял руку и
выставил ее перед собою, как бы защищая себя.
     - Жены нет, - произнес он  сухо.  -  Умерла  в  прошлом
году.
     И  глянул  на  Сургеева  так, будто недоумевал: зачем тебе
знать обо мне? "Прости..." -  пробормотал  Андрей  Николаевич,
отходя от него.

     "Что  бы  все  это значило?" - думалось по дороге к дому.
Деньги получены, кое-какие долги возвращены,  времени  ухлопано
много; темень уже сгущалась, когда Андрей Николаевич прикатил к
дому.  Свет  в  комнатах  не  зажигал,  ограничившись  плафоном
ванной. Постоял под хлесткими струями  душа,  яростно  протерся
полотенцем,  вдел себя в длинный халат, вошел в кухню как раз в
тот момент, когда чайник уже вскипал, яйца вот-вот сварятся  до
нужной степени умягченности, а сковорода раскалилась до нормы и
готова   принять   на   себя   нарезанные  ломти  хлеба...  Все
поглотилось и начинало уже усваиваться, кофе  мелкими  глотками
довершал  поздневечернюю трапезу вдовца, на экране заглушенного
телевизора двигались и жестикулировали  представители  рабочего
класса  и  научно-технической  интеллигенции. Андрей Николаевич
блаженствовал.  Включив  напольный  светильник,  он  нащупал  в
серванте  горлышко  пузатой коньячной бутылки; он ощутил слабый
толчок пола и  парение,  полет,  истому  невесомости,  по  телу
разливалось  удовольствие.  Квартира как бы отделялась от дома,
выбралась из опутавших ее тепло-, радио-, газо-, водо-, теле- и
электрических  коммуникаций,  взмыла  в  небо  и  зависла   над
Юго-Западом,   утвердясь   на   стационарной   орбите.   Андрей
Николаевич поставил на столик  рюмку,  поднес  к  ней  бутылку.
Совершалось  священнодействие,  жидкость  втекала  в сосуд, как
река времени в котлован истории. Рюмка  приблизилась  к  губам,
сладостно  опустошилась.  Наступал  -  после  рюмки  - момент
порхающих мыслей. Двигаясь как бы на ощупь,  Андрей  Николаевич
вошел   в   большую   комнату,   вдоль  и  поперек  уставленную
стеллажами, полками, шкафами и секретерами; здесь тяжелодумно и
многотомно     спали      книги,      законсервированные      в
переплеты-скафандры,   непроницаемые   для  дня  текущего:  они
герметизировали страницы, ограждая их от  посягательств  эпохи.
Книги,   когда-то   прочитанные  или  просмотренные  Сургеевым,
пробуждались от спячки нежнейшим  прикосновением  руки,  рождая
эффекты  - звуки, запахи, картины, ознобы и жары, остервенение
и умиротворение, взлет тела над окопом, чтобы  вперед!  вперед!
- и  тоску  бессилия;  в  двадцатидевятиметровой комнате могли
дуть ветры аравийских пустынь, греметь громы из туч, падавших с
Пиреней и растекавшихся по  долинам  Андалузии,  порою  снежные
заносы  не  позволяли  Андрею  Николаевичу  дойти до нужной ему
книги, но и на расстоянии  научился  он  извлекать  из  книжных
переплетов абзацы и главы, излучающие мысль.
     И  запахи.  Коньяк  открывал  центры  восприятия  их,  нос
превращался  в   инструмент   одороскопии,   запахи   разрывали
многовековую  броню,  ароматы  минувших эпох были звучнее слов,
точнее  энциклопедий.  Однажды   в   святилище   своем   Андрей

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.