Шамшад Абдуллаев

                  Окраина: беседы

    Создавать в малой укромности милого дома. За дверью:
захолустье,  накрытое явью, как западней,  и  ничего  не
поделаешь  срединный мир переполнен тихим  безличьем  до
набрякшего  спазма и полуденной саркомы.  Тесный  рубеж,
топографический  рубец,  лелеющий  громоздкую  ширь  или
жестко  упакованный urbis. Повторяется изо дня  в  день:
что  там?  кто  расскажет? Стихотворение лежит  на  этом
промежуточном лезвии, отражающем небесный свет и большой
пустырь,   где  руины  дальних  обстоятельств  встречают
окрест  буйный  и  полнокровный  конец.  Мы  идем  вдоль
канала,  мой  друг вспоминает фильм - Аккерман:  женщина
моет  посуду, выходит на улицу, поворот головы,  осеннее
предместье, холод. Пейзаж сильнее интриги, и  наблюдение
за   колыханием  трав  продиктовано  отнюдь  не   тяжкой
необходимостью в лирическом отступлении. Вот безотчетный
дух,  который настаивает, чтобы ты вырвал его из  алчной
неизвестности,  и бесполезны теоретические  усилия;  тут
правомерна лишь твоя буквально - физическая причастность
к   стремительной силе , и она пропадет, если не дать ей
имя.
Не   городская  молвь,  не  густая  природа,   но   этот
пограничный
порыв,  всякий раз отклоняющийся от них, сводит образ  в
одну  вестибулярную гроздь, в напряженное  предчувствие,
лишенное   торопливости.  (Когда  стихотворение   спешит
оформиться, оно умирает, теряя возможность в  дальнейшем
воскреснуть:     концентрация     косной      структуры,
завершающейся почему-то рифмой). Принять или не  принять
-  дилемма  будто  растягивает меня  с  обеих  сторон  и
расчленяет надвое.

Но выбрать: не колеблемый ветром куст, не пустоту, что
смахивает  на  полую однозначность  и  уныние,  а  тугой
трепет     ветвей,    приносящийся    поверх    материи.
Стихотворение,  как  ночь,  зримо  лишь  темнотой.   Оно
восхищает нас в той мере, в какой удаляется. Недоступное
в  нем  предельно корректно и требует, чтобы  ты  послал
внутри  себя  гонца, интуицию. Текст, минуя  ряд  беглых
взглядов и накатанность, становится глубиной, тормозящей
движение и затасканный ландшафт. Поэтический код делится
до  основания, но сохраняется крохотный лаз  для  мягкой
растерянности. Дробность, осколки, затертые в  креплении
глухого микрокосма и необъятности. Увы: ни одной строки,
оставляющей  надрез  в скучающих глазах.  Мы  продолжаем
идти,  озираясь.  Тень  воздуха плывет  по  стене:  речь
изрекает  неизреченное. Мы смотрим на  безлюдную  улицу,
залитую  солнцем,  и  читаем в ней успение  дня.  Старый
квартал,  транс  и традиция городских окраин.  Неведомое
опускается до никчемной посюсторонности убогих примет, и
новый  маршрут  проложен только в узкой полосе  -  не  в
сутолоке   слогов,   не   в  патерналистском   твержении
дремотных  форм. Невесть откуда берется покой  и  блеск.
Благо:  где  несказанно  трудно набирать  качество,  где
приходится  отстаивать каждый отвоеванный  толчок.  Рука
opnrmsr`  к стакану, и ты чувствуешь, что здесь  побывал