Случайный афоризм
Писатель скорее призван знать, чем судить. Уильям Сомерсет Моэм
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

домогался,  принадлежали,  по-видимому,  не  только  этому  псу
Неккеру,  они  принадлежали  каждому  животному,  каждой  капле
дождя, каждому клочку земли, на который Лео вступал,  он  дарил
себя непрестанно, он состоял в некоей текучей, струящейся связи
и  общности  со  всем, что его окружало, он все узнавал в лицо,
сам был узнан всем и любим всем -- и только  ко  мне,  так  его
любившему  и  гак  остро  в  нем  нуждавшемуся,  от него не шло
никакой тропы, только меня одного он отсекал от  себя,  смотрел
на  меня  холодно  и  отчужденно, не пускал меня в свое сердце,
вычеркивал меня из своей памяти.
      Мы  медленно   пошли   дальше,   волкодав   из-за   ограды
сопровождал  Лео тихими звуками, выражавшими приязнь и радость,
но не забывал, однако, и о моем  ненавистном  присутствии,  так
что  ему  не раз пришлось по воле Лео подавлять в своей гортани
злобный тон отпора и вражды.
      -- Простите меня,--заговорил я снова.--Я все докучаю вам и
отнимаю у вас время, а  вам,  конечно,  уже  хочется  вернуться
домой  и  лечь  в  постель.  -- Почему же? -- улыбнулся он.-- Я
готов бродить так всю ночь, у меня есть и время, и охота,  если
только для вас это не тягостно.
      Последние     слова    были    сказаны    просто,    очень
доброжелательно, по-видимому, без всякой задней мысли. Но  едва
они  прозвучали,  как я внезапно ощутил в голове и во всех моих
суставах,  до  чего  я  устал,  ужасающе  устал,  сколь  тяжело
достался   мне   каждый  шаг  этого  бесполезного  и  для  меня
постыдного ночного блуждания.
      -- Что правда, то правда,--сказал я убито,--я очень устал,
только теперь я это чувствую. Да и какой смысл бегать ночью под
дождем и надоедать другим людям. -- Как вам угодно,--ответил он
учтивым тоном. -- Ах, господин Лео, тогда, во  время  братского
паломничества  в  страну  Востока,  вы говорили со мной не так.
Неужели вы вправду все забыли?.. Да что там, это бесполезно, не
смею вас больше задерживать. Доброй ночи.
      Он мигом  исчез  в  ночной  темноте,  я  остался  один,  я
чувствовал  себя глупцом, проигравшим игру. Он меня не узнавал,
не хотел узнавать, он надо мной потешался.
      Я  пошел  назад  той  же  дорогой,  за  оградой  заливался
осатанелым  лаем  пес Неккер. Среди влажной теплыни летней ночи
меня знобило от усталости, уныния и одиночества.
      И прежде я знавал такие часы, мне  случалось  основательно
распробовать  их  горечь. Но прежде подобное отчаяние выглядело
для меня самого так, как будто я, сбившийся  с  пути  пилигрим,
добрел  наконец  до  предельного края мира и теперь не остается
ничего другого, как повиноваться последнему порыву и  броситься
с   края   мира  в  пустоту--в  смерть.  Со  временем  отчаяние
возвращалось,  и  не  раз,  но  бурная  тяга   к   самоубийству
преобразилась  и  почти  пропала.  "Смерть"  перестала означать
ничто, пустоту, голое отрицание. Многое другое  также  изменило
свой  смысл.  Часы  отчаяния  я принимаю теперь так, как все мы
принимаем сильную физическую боль: ее терпишь, жалуясь или сжав
зубы, следишь, как она прибавляется и нарастает,  и  чувствуешь
то  яростное,  то  насмешливое  любопытство  --  как далеко это
зайдет, насколько может боль становиться злее?
      Вся горечь моей разочарованной жизни,  которая  с  момента
моего  одинокого  возвращения  из  неудавшегося паломничества в
страну Востока неудержимо становилась все  более  бесцельной  и
унылой,  мое  неверие  в  себя самого и в свои способности, моя
пропитанная завистью и  раскаянием  тоска  по  лучшим  и  более
великим  временам  --  все  это  росло  во  мне как волна боли,
вырастало до высоты дерева, до высоты горы, расширялось, и  при

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.