Случайный афоризм
Не тот писатель оригинален, который никому не подражает, а тот, кому никто не в силах подражать. Франсуа Рене де Шатобриан
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

представить себе облик матери. Он совершенно забыл,  как  звали
девушку,  которую  в  юности,  наверно,  целый  год преследовал
самыми  пылкими  домогательствами.  Ему   вспомнилась   собака,
которую  в студенческие годы он купил по прихоти и которая жила
у него некоторое время. Понадобилось несколько  дней,  чтобы  в
памяти всплыла ее кличка.
    С  болью  и  все  возрастающей  печалью смотрел несчастный
назад, на  свою  жизнь,  почти  улетучивающуюся  и  пустую,  не
принадлежащую  ему  больше, чужую, не имеющую к нему отношения,
как нечто  выученное  когда-то  наизусть,  а  теперь  с  трудом
собираемое   по  бессмысленным  кусочкам.  Он  начал  писать  в
намерении записать год за годом важнейшее из пережитого,  чтобы
впредь  твердо удерживать его в руках. Но где было самое важное
из пережитого? Не то ли, что он стал профессором? Или  когда-то
был  доктором,  а  до того школьником, потом студентом? Или что
ему некогда, в давно исчезнувшие времена, нравилась  месяц  или
два  эта  девушка? В ужасе поднял Ансельм глаза: так это и была
жизнь? Это было все? И он ударил себя  по  лбу  и  оглушительно
рассмеялся.
    А  время между тем пролетало, никогда прежде оно не летело
так быстро и неумолимо. Год миновал, а ему казалось,  будто  он
стоит  на  том  же  самом месте, что и в чае, когда расстался с
Ирис. Но на самом деле он с  тех  пор  очень  переменился,  это
видели  и  знали все, кроме него. Он стал одновременно старше и
моложе. Для знакомых он стал почти  посторонним,  его  находили
рассеянным,  капризным и странным, он прослыл одиноким чудаком:
его, конечно, жаль,  но  он  слишком  засиделся  в  холостяках.
Случалось,  что  он  забывал  о  своих  обязанностях  и ученики
напрасно ждали его. Случалось, что он в  задумчивости  брел  по
улице  вдоль  домов  и,  задевая  за карнизы, стирал с них пыль
заношенным сюртуком. Многие думали, что он начал пить. Бывало и
так, что посреди лекции  перед  студентами  он  останавливался,
пытался  поймать  какую-то  мысль,  улыбался покоряющей детской
улыбкой, какой раньше никто у  него  не  замечал,  и  продолжал
говорить  с  такой  теплотой  и  растроганностью, что голос его
многим проникал в сердце.
    Давно уже безнадежная охота  за  ароматами  и  развеянными
следами  далеких  лет  изменила  весь строй его мыслей, хотя он
этого и не понимал. Все чаще и чаще ему казалось, будто за тем,
что он до сих  пор  называл  воспоминаниями,  находятся  другие
воспоминания,  как под старинной росписью на стене порой скрыто
дремлют другие, еще более старые картины, когда-то  записанные.
Он   хотел  вспомнить  что-нибудь:  название  города,  где  он,
путешествуя, провел несколько дней, или  день  рождения  друга,
или  еще что-то, -- но, покуда он, словно обломки, раскапывал и
разгребал маленький кусочек прошедшего, ему вдруг  приходило  в
голову  нечто совершенно иное. Его внезапно овевало чем-то, как
ветром в сентябрьское утро или туманом в  апрельский  день,  он
обонял  некий запах, чувствовал некий вкус, испытывал смутные и
хрупкие ощущения -- кожей, глазами, сердцем,  --  и  постепенно
ему  становилось  ясно:  давным-давно был день, синий и теплый,
либо холодный и серый, либо еще какой-нибудь --  но  непременно
был,   --   и  сущность  этого  дня  заключена  в  нем,  темным
воспоминанием осталась в нем навсегда. Тот весенний или  зимний
день,  который он так отчетливо обонял и осязал, Ансельм не мог
найти в действительном своем прошлом, к тому же не было никаких
имен и чисел, может быть, это было в  студенческие  времена,  а
может  быть,  еще  в  колыбели,  но  запах  был  с  ним,  и  он
чувствовал, что в нем живо нечто, о чем он не знал  и  чего  не
мог  назвать  и  определить.  Иногда  ему  казалось,  будто эти

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.