Случайный афоризм
Ещё ни один поэт не умер от творческого голода. Валентин Домиль
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

прихотью.  Но  это  не  прихоть.  Согласен  ты  ее выслушать? И
согласишься ли, чтобы она решила о нас с тобой?
    Ансельм взглянул на подругу, не понимая ее, на ее  бледном
лице  была  тревога.  Ее  улыбка  заставила его довериться ей и
сказать "да".
    -- Я дам тебе задачу, -- сказала Ирис, внезапно вновь став
серьезной.
    -- Хорошо, это твое право, -- покорился ей друг.
    -- Я говорю серьезно, это мое последнее слово. Согласен ты
принять его так, как оно вылилось у меня из души, не торгуясь и
не выпрашивая скидки, даже если не сразу его поймешь?
    Ансельм обещал ей. Тогда она встала,  подала  ему  руку  и
сказала:
    -- Ты  часто  говорил мне, что всякий раз, как произносишь
мое имя, чувствуешь, будто тебе напоминают о чем-то забытом, но
что было тебе важно и  свято.  Это  знамение,  Ансельм,  это  и
влекло  тебя  ко  мне  все эти годы. И я тоже полагаю, что ты в
душе потерял и позабыл нечто важное  и  святое,  и  оно  должно
пробудиться  прежде, чем ты найдешь счастье и достигнешь своего
предназначения. Прощай, Ансельм! Я протягиваю тебе руку и прошу
тебя: ступай и постарайся отыскать в памяти, о  чем  напоминает
тебе  мое  имя.  В день, когда ты вновь это найдешь, я согласна
стать твоей женой и уйти, куда  ты  захочешь,  других  желаний,
кроме твоих, у меня не будет.
    Ансельм  в  замешательстве и в удрученности хотел перебить
Ирис, с упреком назвать ее требованье прихотью, но  ее  светлый
взгляд  напомнил ему о данном обещании, и он промолчал. Опустив
глаза, он взял руку подруги, поднес ее к губам и пошел прочь.
    В течение жизни он брал на себя и решал немало  задач,  но
такой,   как   эта,   --   странной,  важной  и  вместе  с  тем
обескураживающей -- не было ни разу. День за днем  не  знал  он
покоя  и уставал от мыслей, и каждый раз наступал миг, когда он
в отчаянии и в гневе  объявлял  эту  задачу  капризом  безумной
женщины  и  старался  выбросить  ее из головы. Но потом в самой
глубине его существа  что-то  тихо  начинало  перечить  ему  --
какая-то едва уловимая затаенная боль, осторожное, едва слышное
напоминание.  Этот  голос в его собственном сердце говорил, что
Ирис права, и требовал от Ансельма того же самого.
    Но задача была слишком трудна для ученого. Он  обязан  был
вспомнить о чем-то давно забытом, обязан был найти единственную
золотую нить3 в паутине канувших в прошлое лет, схватить руками
и принести возлюбленной нечто сравнимое только с птичьим зовом,
подхваченным  ветром,  радостью или грустью, налетающими, когда
слушаешь музыку, нечто более тонкое, неуловимое  и  бесплотное,
чем  мысль,  более  нереальное,  чем  ночное  сновидение, более
расплывчатое, чем утренний туман.
    Много раз, когда он, пав духом, все от себя отбрасывал и в
досаде от всего отказывался, до него внезапно долетало  как  бы
веяние  из  далеких  садов,  он  шептал  самому  себе имя Ирис,
многократно, тихо, словно играя, -- как пробуют ваять  ноту  на
натянутой   струне.  "Ирис,  --  шептал  он,  --  Ирис!"  --  и
чувствовал,   как   в    глубине    души    шевелится    что-то
неуловимо-болезненное: так в старом заброшенном доме иногда без
повода  открывается дверь или скрипит ставень. Он проверял свои
воспоминания,  которые,  как  полагал  прежде,  носил  в   себе
разложенными  по  порядку,  и  делал  при  этом  удивительные и
огорчающие  открытия.  Запас  воспоминаний  был  у  него  много
меньше,  чем  он  думал.  Целые  годы  отсутствовали  и  лежали
пустыми, как незаполненные страницы, когда он возвращался к ним
мыслью. Он обнаружил, что лишь с большим трудом может отчетливо

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.