Случайный афоризм
Только о великом стоит думать, только большие задания должен ставить себе писатель: ставить смело, не смущаясь своими личными малыми силами. Александр Александрович Блок
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

                                П.АМНУЭЛЬ

                                НЕВИНОВЕН




     Одно могу сказать твердо: я невиновен!
     Невиновен в том, что в Антарктиде холодно, а на  экваторе  жарко.  Не
виноват, что рыба дохнет в реках. Не  моя  вина,  что  инквизиторы  сожгли
Джордано Бруно. И атомное оружие - тоже не моих рук дело.
     Газеты печатают карикатуры. На одной из них я лечу куда-то в ступе, а
за моей спиной чего только не творится: взрывы  звезд,  ураганы,  войны...
Полотно, достойное Босха. Впрочем, газетчики ничего не понимают в науке. А
коллеги-ученые? Ведь каждый из них за  хорошую  идею  готов  продать  душу
дьяволу.  Остроумный  эксперимент,  опровергающий  второстепенную   деталь
старого закона, расценивается в докторскую степень.  А  меня,  ответившего
сразу на множество загадок природы, - под суд...
     Я стал козлом отпущения, потому что удивительно вовремя  провел  свой
опыт. Удивительно вовремя. Лет на триста раньше, чем люди доросли  до  его
понимания.
     Во мне нет ничего демонического. В Гарварде, где я учился,  говорили,
что я "везунчик". Теоретическая физика входила в меня, как  шило  в  вату.
Лишь немногие знали, чего мне это стоило.  Я  не  спал.  Точнее,  половина
моего сознания бодрствовала круглые  сутки,  а  вторая  половина  дремала,
она-то и занималась научными изысканиями. Лучшие идеи приходят  во  сне  -
это я усвоил еще в колледже. Твердо уверовав в силу интуиции,  я  придумал
себе особый режим тренировок и через пару лет научил половину своего мозга
постоянно находиться в сонном состоянии.  Нормальный  ученый  спит  восемь
часов, а то и меньше. Лучшая половина моего  "я"  спала  круглые  сутки  -
стоит ли удивляться, что нетривиальные идеи посещали меня втрое чаще,  чем
моих коллег?
     Я стал хронодинамиком. Это была совсем молодая наука, самая  странная
и неразработанная. Никто  ее  толком  не  понимал,  включая  создателей  -
Рагозина и  Леннера.  Машины  времени  находились  под  строгим  контролем
правительств,  которые,  впрочем,  тоже  не  представляли,  зачем  изучать
прошлое,  если   его   нельзя   изменить?   "Прошлое   может   влиять   на
экспериментатора,  но  не  наоборот"  -  так  гласит   знаменитый   запрет
Рагозина-Леннера. Поэтому я и занялся теорией проникновения - если бы  мои
исследования удались, стало бы возможным не только увидеть прошлое,  но  и
воздействовать на него.
     Теперь, сидя под домашним  арестом,  я  начал  догадываться,  что  не
только пиетет перед именами корифеев  мешал  моим  коллегам  работать  над
теорией проникновения. Страх - вот что многих удерживало. Страх, что, если
все удастся, найдется маньяк, который станет  лихо  перекраивать  историю.
Это при существующих проверках  и  контроле!  Даже  сейчас,  когда  машины
времени больше напоминают телекамеры, водитель обвешан  датчиками  больше,
чем космонавт. Контролируются все движения. Да  он  и  мизинцем  не  может
пошевелить вне программы...
     В общем, я был доволен: делал,  что  нравилось,  и  никто  не  мешал.
Правда, никто моих работ и не знал - публиковался я редко.  Понимала  меня
лишь моя жена Инее.
     Не знаю, стоит ли говорить об этом  на  суде  в  моем  заключительном
слове, но если бы не Инее...  Она  испанка,  горячая  кровь.  На  нас  все
оборачивались, когда мы шли по  университетскому  городку.  "Везунчик",  -
слышал я. Со стороны могло показаться, что мы воркуем, как два голубка. На
самом деле я говорил о теории проникновения, только это  и  занимало  меня
(ту половину моего мозга, которая спала).
     Что она  во  мне  нашла?  Характер  у  меня,  можно  сказать,  рыбий.

1 : 2 : 3 : 4 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.