Случайный афоризм
Стихи никогда не доказывали ничего другого, кроме большего или меньшего таланта их сочинителя. Федор Иванович Тютчев
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

                                П.АМНУЭЛЬ

                             И УСЛЫШАЛ ГОЛОС




     Лида плачет. И хотя она с улыбкой протягивает мне то чашечку кофе, то
поджаренные тосты, но я все равно вижу,  что  она  плачет.  Она  не  может
понять,  что  со  мной,  -  я  знаю,  что  стал  совершенно  другим  после
возвращения. И ничего не могу объяснить. Ничего.
     Я молча допиваю кофе и выхожу на балкон. Наша квартира  на  последнем
этаже, а дом - тридцатиэтажка - самый высокий в городе, и я вижу,  как  на
территории  Института  бегают  по  грузовому  двору  роботы-наладчики.   В
машинном  корпусе  ритмично  вспыхивают  лампы  отсчета  -  кто-то  сейчас
стартует в прошлое. Дальше пустырь, там только начали рыть  фундамент  под
новый корпус для палеонтологов. На окраине города, за пустырем, у подъезда
Дома прессы полощутся на ветру разноцветные флаги, и выше всех - флаг ООН.
Толпу у входа я не могу разглядеть, но знаю, что она уже собралась, и знаю
зачем. Я не пойду туда, я никуда не пойду, буду стоять на балконе и ждать,
когда Лида соберет посуду и уйдет к своим биологам. И тогда... Что? Я  еще
не знаю, но что-то придется делать.


     У меня всегда была слабая воля. В детстве я слушался всех и  подпадал
под любое влияние. "Валя очень  послушный  мальчик",  -  говорила  мать  с
гордостью. Не знаю, чем тут  можно  было  гордиться.  Отец  учил  меня  не
подчиняться обстоятельствам. Я плохо его помню - он был моряком,  ходил  в
кругосветки и наверняка в детстве не  слыл  таким  пай-мальчиком,  как  я.
Учился я отлично, потому что подпал под влияние классного наставника.
     Когда после школы я подался в Институт хронографии,  никто  не  понял
моего поступка. А я всего лишь находился под сильнейшим влиянием  личности
Рагозина, о чем никто не догадывался, и потому мой  поступок  был  признан
первым проявлением самостоятельности.
     С Рагозиным я познакомился только на  втором  курсе,  до  этого  лишь
читал запоем его книги и  статьи.  Они-то  и  поразили  меня  и  заставили
сделать то, чего я и сам от себя не ожидал. Рагозин, не  подозревая  того,
воспитал во мне мужчину. Вряд ли он предвидел такой педагогический  эффект
от своих сугубо научных  и  совершенно  лишенных  внешней  занимательности
публикаций.
     Рагозин! Маленький, щуплый, морщившийся от болей, он  уже  тогда  был
тяжело и безнадежно болен, -  создатель  хронодинамики  -  подавлял  одним
своим взглядом. Ему бы родится в Индии, заклинать змей  и  гипнотизировать
толпу на площадях. Основы хронографии мы знали, как нам казалось, не  хуже
его самого, потому что сдавали каждый раздел не меньше десятка раз. Только
абсолютно полное понимание - и тогда пятерка. В  противном  случае  только
двойка. По-моему, Рагозин и жил так, деля весь мир на две  категории,  два
цвета. Хорошее и плохое, белое и черное. Хронодинамика  и  все  остальное.
Или вовсе не будет. Он был мечтателем, романтиком. Его  выступления  перед
нами, шалевшими от восторга, невозможно описать. Это надо  было  видеть  и
прочувствовать. И надо было видеть и прочувствовать то время,  время  моей
юности.


     Первые машины времени были громоздкими, как домны, лишь две страны  -
СССР и США - владели ими, слишком велики оказались затраты. После  каждого
заброса на страницах  газет  появлялись  фотографии  и  подробные  отчеты.
Библиотека Ивана Грозного. Петр  Первый  на  военном  совете.  Линкольн  и
борьба  за  освобождение.  Хронографы  стали,   по   существу,   огромными

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.