Случайный афоризм
Перефразируя Ренара: очень известный в прошлом месяце писатель. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Лабискви надкусила, но не стала есть... жалкие огрызки, трагические
жертвоприношения: она отдавала свою жизнь, эти крохи отнимала у нее,
терзаемая голодом, безмерная любовь.
   С безумным смехом он отбросил все это на лед и снова забылся.
   Ему приснился сон. Юкон пересох. Он бродил по обнажившемуся дну,
среди грязных луж и изодранных льдами скал, подбирая крупные самородки. Их
тяжесть начинала утомлять его, но тут он открыл, что они съедобные. И он
стал жадно есть. В конце концов что толку было в золоте, которое люди
ценят так высоко, если бы им нельзя было насытиться?
   Когда Смок проснулся, настал новый день. Глаза уже не застилала
пелена. Он больше не ощущал знакомой голодной дрожи во всем теле.
Радостная легкость пронизывала все его существо, точно в него вливалась
весна. Блаженное чувство охватило его. Он обернулся, чтобы разбудить
Лабискви, увидел ее и вспомнил все. Он стал искать глазами крохи пищи,
которые накануне разбросал по снегу. Они исчезли. И он понял, что это и
были золотые самородки его сна, его бреда. В бреду, во сне он вернулся к
жизни, ибо Лабискви отдала ему свою жизнь; она вложила ему в руку свое
сердце и открыла ему глаза на тайну, имя которой - душа женщины.
   Он поразился тому, что может двигаться с такой легкостью, - у него
хватило сил отнести ее закутанное в меха тело к обнажившемуся на солнце
песчаному откосу, подрубить его топором и похоронить Лабискви под обвалом.
   Три дня, не имея больше ни крошки во рту, он пробирался на запад. На
третий день он свалился под одинокой елью на берегу большой реки, уже
свободной ото льда, и понял, что это Клондайк. Слабость и забытье
одолевали его, но он еще успел развязать свою поклажу, улыбнуться на
прощанье сияющему миру и закутаться в одеяло.
   Разбудило его сонное попискиванье. Уже наступили сумерки. В ветвях
ели у него над головой примостились на ночлег белые куропатки. Острый
голод заставил его действовать, хотя все движения его были бесконечно
медленны. Долгих пять минут прошло, пока ему удалось наконец поднять ружье
к плечу, еще пять минут, лежа на спине, он старательно целился вверх и все
не решался спустить курок. Потом выстрелил и промахнулся. Н§и одна
куропатка не упала, но ни одна и не улетела. Они только сонно,
бессмысленно копошились и шуршали в ветвях. Плечо у него болело. Второй
выстрел пропал, потому что он невольно вздрогнул от боли, нажимая курок.
Должно быть, в один из этих трех дней он упал и расшиб плечо, хотя никак
не мог вспомнить, когда и как это случилось.
   Куропатки не улетели. Он свернул одеяло, осторожно засунул его между
правым боком и рукой. Уперев приклад ружья в этот меховой сверток, он
выстрелил еще раз, и с дерева упала куропатка. Он жадно схватил ее, но
мяса почти не оказалось, - пуля крупного калибра вырвала его, оставив
только жалкий комок измятых перьев. А куропатки все не улетали, и он
решил: стрелять - так только в голову! Теперь он целил только в голову. Он
заряжал все снова и снова... Мимо... Попал! Глупые куропатки, которым лень
было улететь, дождем посыпались на него - он отнимал у них жизнь, чтобы
утолить свой голод, чтобы жить. Их было девять, и вот наконец он свернул
голову девятой. И потом долго лежал, не шевелясь, и сам не понимал, почему
он и смеется и плачет.
   Первую куропатку он съел сырую. Потом лег и уснул, и эта поглощенная
им жизнь вернула к жизни его тело. Среди ночи он проснулся, мучимый
голодом, и у него хватило сил развести огонь. До самого рассвета он жарил
куропаток и ел, и его стосковавшиеся от безделья челюсти перетирали в
порошок хрупкие косточки. Потом он весь день спал, проснулся среди ночи и
снова уснул, и солнце нового дня разбудило его.
   С удивлением он увидел, что костер ярко разгорелся, пожирая свежую
порцию хвороста, а сбоку на углях стоит закопченный кофейник, окутанный
облаком пара. У огня, так близко, что Смок мог дотянуться до него рукой,
сидел Малыш, курил самокрутку и пристально всматривался в лицо друга. Губы
Смока дрогнули, но ему не удалось выговорить ни слова: что-то перехватило
горло, в груди закипали слезы. Он протянул руку за самокруткой и жадно

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.