Случайный афоризм
Поэт - властитель вдохновенья. Он должен им повелевать. Иоганн Вольфганг Гёте
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

мяса. Но теперь он не стал есть - и больше от этого, чем от того, что он
рассердился, горько заплакала Лабискви и еще долго всхлипывала в его
объятиях, пока наконец не уснула. А он лежал без сна, изумляясь, как чуду,
силе женской любви и величию женской души.


   И вот кончились их последние припасы. Неприступные вершины остались
позади, уже не так круты были невысокие перевалы, наконец-то открывался
перед ними путь на запад. Но и силы их пришли к концу, еды не осталось ни
крошки, и однажды, проснувшись поутру, они не смогли встать. Смок кое-как
поднялся на ноги, упал - и уже ползком, на четвереньках стал разводить
костер. Но все попытки Лабискви оказались тщетными, - всякий раз она снова
падала, совсем обессиленная. Смок упал подле нее, слабая усмешка тронула
его губы, - зачем же он как заведенный, старается разжечь никому не нужный
костер? Готовить нечего и греться не надо - тепло. Ласковый ветерок
вздыхает в ветвях елей, и отовсюду из-под исчезающего на глазах снега
доносится звон и пение невидимых ручейков.
   Лабискви лежала неподвижно, почти без дыхания, и минутами Смоку
казалось, что она уже мертва. К концу дня его разбудило беличье цоканье.
Волоча за собой тяжелое ружье, он потащился по талому, размякшему снегу.
Он то полз на четвереньках, то вставал и, шагнув к белке, падал и
растягивался во всю длину, а белка сердито цокала и неторопливо, словно
дразня, уходила от него. У него не было сил быстро вскинуть ружье и
выстрелить, а белка ни минуты не сидела спокойно. Не раз Смок падал в
снежную слякоть и плакал от слабости. И не раз огонек жизни готов был
угаснуть в нем и на него обрушивалась тьма. Он не знал, сколько времени
пролежал в обмороке в последний раз, но когда очнулся, был уже вечер, он
весь продрог, и мокрая одежда, заледенев на нем, примерзла к насту. Белка
исчезла, и, усталый, измученный, он все же кое-как приполз назад к
Лабискви. Он так ослабел, что проспал всю ночь мертвым сном и никакие
сновидения не тревожили его.
   Солнце уже поднялось, все та же белка стрекотала в ветвях, когда он
проснулся оттого, что рука Лабискви коснулась его щеки.
   - Положи руку мне на сердце, любимый, - сказала она ясным, но еле
слышным голосом, прозвучавшим словно издалека. - В моем сердце - любовь,
моя любовь в твоей руке.
   Казалось, прошли часы, прежде чем она снова заговорила:
   - Помни, на юг дороги нет. Олений народ хорошо это знает. Иди на
запад... там выход... ты почти дошел... ты дойдешь...
   Смок забылся сном, похожим на смерть, но еще раз Лабискви разбудила
его.
   - Поцелуй меня, - сказала она. - Поцелуй, и я умру.
   - Мы умрем вместе, любимая, - ответил он.
   - Нет! - Чуть заметным, бессильным движением руки она заставила его
замолчать.
   Слабый голос ее звучал едва слышно, и все же Смок расслышал каждое
слово. С трудом дотянувшись до капюшона своей парки, она вытащила из его
складок небольшой мешочек и вложила ему в руку.
   - А теперь поцелуй меня, любимый. Поцелуй меня и положи руку мне на
сердце.
   Он прижался губами к ее губам, и снова тьма нахлынула на него, а
когда сознание вернулось, он понял, что теперь он один и скоро умрет. И он
устало обрадовался тому, что скоро умрет.
   Он ощутил под рукой мешочек и, мысленно посмеиваясь над своим
любопытством, потянул завязки. Из мешочка посыпались крохи съестного. Он
узнал каждую крошку, каждый кусочек - все это Лабискви украла сама у себя.
Тут были остатки лепешек, припрятанные давным-давно, когда еще Мак-Кен не
потерял мешка с мукой; надкусанные ломтики и обрезки оленьего мяса и
крошки оленьего сала; задняя нога зайца, даже не тронутая; задняя ножка
белой ласки и часть передней ножки; лапка овсянки и ее крылышко, которое

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.