Случайный афоризм
Чем больше человек пишет, тем больше он может написать. Уильям Хэзлитт (Гэзлитт)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     Владимир Набоков.
     Король, дама, валет

     I

     Огромная,  черная  стрела  часов,  застывшая  перед  своим
ежеминутным жестом, сейчас вот дрогнет, и от ее  тугого  толчка
тронется   весь  мир:  медленно  отвернется  циферблат,  полный
отчаяния, презрения и скуки; столбы,  один  за  другим,  начнут
проходить,  унося,  подобно  равнодушным  атлантам,  вокзальный
свод; потянется  платформа,  увозя  в  неведомый  путь  окурки,
билетики,  пятна  солнца,  плевки;  не  вращая  вовсе колесами,
проплывет   железная   тачка;    книжный    лоток,    увешанный
соблазнительными   обложками,--   фотографиями   жемчужно-голых
красавиц,-- пройдет тоже; и люди, люди,  люди  на  потянувшейся
платформе,  переставляя  ноги  и  все  же  не подвигаясь, шагая
вперед и все же пятясь,-- как мучительный сон, в котором есть и
усилие неимоверное, и тошнота, и ватная  слабость  в  икрах,  и
легкое  головокружение,--  пройдут,  отхлынут, уже замирая, уже
почти падая навзничь...
     Больше женщин, чем мужчин,-- как это всегда  бывает  среди
провожающих...  Сестра Франца, такая бледная в этот ранний час,
нехорошо пахнущая натощак, в клетчатой пелерине, какой, небось,
не носят  в  столице,--  и  мать,  маленькая,  круглая,  вся  в
коричневом, как плотный монашек. Вот запорхали платки.
     И    отошли    не   только   они,--   эти   две   знакомые
улыбки,-тронулся не только  вокзал,  с  лотком,  тачкой,  белым
продавцом  слив  и  сосисок,--  тронулся  и  старый  городок  в
розоватом тумане осеннего утра: каменный курфюрст  на  площади,
землянично-темный собор, поблескивающие вывески, цилиндр, рыба,
медное  блюдо  парикмахера... Теперь уж не остановить. Понесло!
Торжественно едут дома,  хлопают  занавески  в  открытых  окнах
родного  дома,  потрескивают полы, скрипят стены, сестра и мать
пьют на быстром сквозняке утренний кофе, мебель вздрагивает  от
учащающихся  толчков,-- все скорее, все таинственнее едут дома,
собор, площадь, переулки... И хотя  уже  давно  мимо  вагонного
окна  развертывались  поля  в  золотистых  заплатах,  Франц еще
ощущал, как отъезжает городишко, где он прожил двадцать лет.
     В деревянном, еще  прохладном  отделении  третьего  класса
сидели,  кроме Франца: две плюшевых старушки, дебелая женщина с
корзиной яиц на коленях и белокурый  юноша  в  коротких  желтых
штанах,  крепкий,  угластый,  похожий  на свой же туго набитый,
словно высеченный из желтого камня мешок, который он  энергично
стряхнул  с  плеч  и  бухнул  на  полку.  Место у двери, против
Франца, было занято журналом с голой  стриженой  красавицей  на
обложке,  а  в  коридоре,  у  окна,  спиной  к отделению, стоял
широкоплечий господин.
     Город уехал. Франц  схватился  за  бок,  навылет  раненный
мыслью,  что  пропал  бумажник,  в  котором  так много: крепкий
билетик,  и  чужая  визитная  карточка,   и   непочатый   месяц
человеческой жизни. Бумажник был тут как тут, плотный и теплый.
Старушки   стали   шевелиться,  шурша  разоблачать  бутерброды.
Господин, стоявший в проходе, повернулся и, слегка  качнувшись,
отступив  на  полшага  и  снова  поборов шаткость пола, вошел в
отделение.
     Только тогда Франц увидел  его  лицо:  нос  --  крохотный,
обтянут  по  кости  белесой  кожей,  кругленькие, черные ноздри
непристойны и асимметричны, на щеках, на лбу -- целая география
оттенков,-- желтоватость, розоватость,  лоск.  Бог  знает,  что
случилось  с  этим  лицом,--  какая болезнь, какой взрыв, какая

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.