Случайный афоризм
Спокойная жизнь и писательство — понятия, как правило, несовместимые, и тем, кто стремится к мирной жизни, лучше не становиться писателем. Рюноскэ Акутагава
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     Владимир Набоков.
     Король, дама, валет

     I

     Огромная,  черная  стрела  часов,  застывшая  перед  своим
ежеминутным жестом, сейчас вот дрогнет, и от ее  тугого  толчка
тронется   весь  мир:  медленно  отвернется  циферблат,  полный
отчаяния, презрения и скуки; столбы,  один  за  другим,  начнут
проходить,  унося,  подобно  равнодушным  атлантам,  вокзальный
свод; потянется  платформа,  увозя  в  неведомый  путь  окурки,
билетики,  пятна  солнца,  плевки;  не  вращая  вовсе колесами,
проплывет   железная   тачка;    книжный    лоток,    увешанный
соблазнительными   обложками,--   фотографиями   жемчужно-голых
красавиц,-- пройдет тоже; и люди, люди,  люди  на  потянувшейся
платформе,  переставляя  ноги  и  все  же  не подвигаясь, шагая
вперед и все же пятясь,-- как мучительный сон, в котором есть и
усилие неимоверное, и тошнота, и ватная  слабость  в  икрах,  и
легкое  головокружение,--  пройдут,  отхлынут, уже замирая, уже
почти падая навзничь...
     Больше женщин, чем мужчин,-- как это всегда  бывает  среди
провожающих...  Сестра Франца, такая бледная в этот ранний час,
нехорошо пахнущая натощак, в клетчатой пелерине, какой, небось,
не носят  в  столице,--  и  мать,  маленькая,  круглая,  вся  в
коричневом, как плотный монашек. Вот запорхали платки.
     И    отошли    не   только   они,--   эти   две   знакомые
улыбки,-тронулся не только  вокзал,  с  лотком,  тачкой,  белым
продавцом  слив  и  сосисок,--  тронулся  и  старый  городок  в
розоватом тумане осеннего утра: каменный курфюрст  на  площади,
землянично-темный собор, поблескивающие вывески, цилиндр, рыба,
медное  блюдо  парикмахера... Теперь уж не остановить. Понесло!
Торжественно едут дома,  хлопают  занавески  в  открытых  окнах
родного  дома,  потрескивают полы, скрипят стены, сестра и мать
пьют на быстром сквозняке утренний кофе, мебель вздрагивает  от
учащающихся  толчков,-- все скорее, все таинственнее едут дома,
собор, площадь, переулки... И хотя  уже  давно  мимо  вагонного
окна  развертывались  поля  в  золотистых  заплатах,  Франц еще
ощущал, как отъезжает городишко, где он прожил двадцать лет.
     В деревянном, еще  прохладном  отделении  третьего  класса
сидели,  кроме Франца: две плюшевых старушки, дебелая женщина с
корзиной яиц на коленях и белокурый  юноша  в  коротких  желтых
штанах,  крепкий,  угластый,  похожий  на свой же туго набитый,
словно высеченный из желтого камня мешок, который он  энергично
стряхнул  с  плеч  и  бухнул  на  полку.  Место у двери, против
Франца, было занято журналом с голой  стриженой  красавицей  на
обложке,  а  в  коридоре,  у  окна,  спиной  к отделению, стоял
широкоплечий господин.
     Город уехал. Франц  схватился  за  бок,  навылет  раненный
мыслью,  что  пропал  бумажник,  в  котором  так много: крепкий
билетик,  и  чужая  визитная  карточка,   и   непочатый   месяц
человеческой жизни. Бумажник был тут как тут, плотный и теплый.
Старушки   стали   шевелиться,  шурша  разоблачать  бутерброды.
Господин, стоявший в проходе, повернулся и, слегка  качнувшись,
отступив  на  полшага  и  снова  поборов шаткость пола, вошел в
отделение.
     Только тогда Франц увидел  его  лицо:  нос  --  крохотный,
обтянут  по  кости  белесой  кожей,  кругленькие, черные ноздри
непристойны и асимметричны, на щеках, на лбу -- целая география
оттенков,-- желтоватость, розоватость,  лоск.  Бог  знает,  что
случилось  с  этим  лицом,--  какая болезнь, какой взрыв, какая

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.