Случайный афоризм
Переведенное стихотворение должно показывать то же самое время, что и оригинал. Юлиан Тувим
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

соображений  и   орудовали   такими   простыми   черносотенными
понятиями,  что  мне  было  только  неловко  от  их  презренной
поддержки. Я кстати горжусь, что уже тогда, в моей туманной, но
независимой  юности,  разглядел  признаки  того,  что  с  такой
страшной   очевидностью   выяснилось   ныне,  когда  постепенно
образовался некий  семейный  круг,  связывающий  представителей
всех  наций:  жовиальных  строителей  империи на своих просеках
среди  джунглей;   немецких   мистиков   и   палачей;   матерых
погромщиков  из  славян;  жилистого  американца-линчера;  и, на
продолжении того же семейного круга, тех одинаковых, мордастых,
довольно бледных и  пухлых  автоматов  с  широкими  квадратными
плечами,  которых  советская  власть  производит  ныне  в таком
изобилии после тридцати с лишним лет искусственного подбора.

     3

     Очень скоро я бросил политику и весь  отдался  литературе.
Из  моего  английского  камина  заполыхали на меня те червленые
щиты и синие молнии,  которыми  началась  русская  словесность.
Пушкин и Толстой, Тютчев и Гоголь встали по четырем углам моего
мира.  Я  зачитывался  великолепной описательной прозой великих
русских  естествоиспытателей  и  путешественников,  открывавших
новых  птиц  и  насекомых  в Средней Азии. Однажды, на рыночной
площади посреди Кембриджа,  я  нашел  на  книжном  лотке  среди
подержанных  Гомеров и Горациев Толковый Словарь Даля в четырех
томах. Я приобрел его за полкроны и  читал  его,  по  несколько
страниц  ежевечерне,  отмечая  прелестные  слова  и  выражения:
"ольял" -- будка на  баржах  (теперь  уже  поздно,  никогда  не
пригодится).  Страх забыть или засорить единственное, что успел
я выцарапать, довольно впрочем  сильными  когтями,  из  России,
стал   прямо   болезнью.   Окруженный   не   то  романтическими
развалинами, не то донкихотским нагромождением томов (тут был и
Мельников-Печерский,  и  старые  русские  журналы  в  мраморных
переплетах),  я  мастерил  и  лакировал  мертвые русские стихи,
которые вырастали и отвердевали, как блестящие опухоли,  вокруг
какого-нибудь  словесного  образа.  Как я ужаснулся бы, если бы
тогда увидел,  что  сейчас  вижу  так  ясно  --  стилистическую
зависимость  моих  русских построений от тех английских поэтов,
от Марвелла до Хаусмана,  которыми  был  заражен  самый  воздух
моего  тогдашнего  быта.  Но Боже мой, как я работал над своими
ямбами, как пестовал их пеоны -- и как радуюсь теперь, что  так
мало  из  своих  кембриджских  стихов  напечатал.  Внезапно, на
туманном ноябрьском рассвете, я приходил в себя и замечал,  как
тихо,  как  холодно.  Тошнило  от  выкуренных двадцати турецких
папирос. И все же я долго еще не мог заставить себя  перейти  в
спальню, боясь не только бессонницы, сколько сердечных перебоев
да  того  редкого, хоть и пустого недуга, которому я всегда был
подвержен,  anxietas  tibiarum--когда  ноги  "тянет",   как   у
беременной  женщины.  В  камине  что-то  еще  тлело под пеплом:
зловещий закат сквозь лишай  бора;--и,  подкинув  еще  угля,  я
устраивал  тягу,  затянув  пасть  камина  сверху донизу двойным
листом лондонского "Таймса".  Начиналось  приятное  гудение  за
бумагой,   тугой,  как  барабанная  шкура,  и  прекрасной,  как
пергамент на свет. Гуд превращался в гул, а  там  и  в  могучий
рев,  оранжево-темное  пятно появлялось посредине страницы, оно
вдруг взрывалось пламенем, и огромный горящий лист  с  фырчащим
шумом   освобожденного   феникса  улетал  в  трубу  к  звездам.
Приходилось платить несколько шиллингов  штрафа,  если  властям
доносили об этой жар-птице.
     Литературная  братья,  Бомстон  и  его несколько упадочный

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.