Случайный афоризм
Иные владеют библиотекой, как евнухи владеют гаремом. (Виктор Мари Гюго)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



Этот день в истории
В 1938 году скончался(-лась) Александр Иванович Куприн


в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

соображений  и   орудовали   такими   простыми   черносотенными
понятиями,  что  мне  было  только  неловко  от  их  презренной
поддержки. Я кстати горжусь, что уже тогда, в моей туманной, но
независимой  юности,  разглядел  признаки  того,  что  с  такой
страшной   очевидностью   выяснилось   ныне,  когда  постепенно
образовался некий  семейный  круг,  связывающий  представителей
всех  наций:  жовиальных  строителей  империи на своих просеках
среди  джунглей;   немецких   мистиков   и   палачей;   матерых
погромщиков  из  славян;  жилистого  американца-линчера;  и, на
продолжении того же семейного круга, тех одинаковых, мордастых,
довольно бледных и  пухлых  автоматов  с  широкими  квадратными
плечами,  которых  советская  власть  производит  ныне  в таком
изобилии после тридцати с лишним лет искусственного подбора.

     3

     Очень скоро я бросил политику и весь  отдался  литературе.
Из  моего  английского  камина  заполыхали на меня те червленые
щиты и синие молнии,  которыми  началась  русская  словесность.
Пушкин и Толстой, Тютчев и Гоголь встали по четырем углам моего
мира.  Я  зачитывался  великолепной описательной прозой великих
русских  естествоиспытателей  и  путешественников,  открывавших
новых  птиц  и  насекомых  в Средней Азии. Однажды, на рыночной
площади посреди Кембриджа,  я  нашел  на  книжном  лотке  среди
подержанных  Гомеров и Горациев Толковый Словарь Даля в четырех
томах. Я приобрел его за полкроны и  читал  его,  по  несколько
страниц  ежевечерне,  отмечая  прелестные  слова  и  выражения:
"ольял" -- будка на  баржах  (теперь  уже  поздно,  никогда  не
пригодится).  Страх забыть или засорить единственное, что успел
я выцарапать, довольно впрочем  сильными  когтями,  из  России,
стал   прямо   болезнью.   Окруженный   не   то  романтическими
развалинами, не то донкихотским нагромождением томов (тут был и
Мельников-Печерский,  и  старые  русские  журналы  в  мраморных
переплетах),  я  мастерил  и  лакировал  мертвые русские стихи,
которые вырастали и отвердевали, как блестящие опухоли,  вокруг
какого-нибудь  словесного  образа.  Как я ужаснулся бы, если бы
тогда увидел,  что  сейчас  вижу  так  ясно  --  стилистическую
зависимость  моих  русских построений от тех английских поэтов,
от Марвелла до Хаусмана,  которыми  был  заражен  самый  воздух
моего  тогдашнего  быта.  Но Боже мой, как я работал над своими
ямбами, как пестовал их пеоны -- и как радуюсь теперь, что  так
мало  из  своих  кембриджских  стихов  напечатал.  Внезапно, на
туманном ноябрьском рассвете, я приходил в себя и замечал,  как
тихо,  как  холодно.  Тошнило  от  выкуренных двадцати турецких
папирос. И все же я долго еще не мог заставить себя  перейти  в
спальню, боясь не только бессонницы, сколько сердечных перебоев
да  того  редкого, хоть и пустого недуга, которому я всегда был
подвержен,  anxietas  tibiarum--когда  ноги  "тянет",   как   у
беременной  женщины.  В  камине  что-то  еще  тлело под пеплом:
зловещий закат сквозь лишай  бора;--и,  подкинув  еще  угля,  я
устраивал  тягу,  затянув  пасть  камина  сверху донизу двойным
листом лондонского "Таймса".  Начиналось  приятное  гудение  за
бумагой,   тугой,  как  барабанная  шкура,  и  прекрасной,  как
пергамент на свет. Гуд превращался в гул, а  там  и  в  могучий
рев,  оранжево-темное  пятно появлялось посредине страницы, оно
вдруг взрывалось пламенем, и огромный горящий лист  с  фырчащим
шумом   освобожденного   феникса  улетал  в  трубу  к  звездам.
Приходилось платить несколько шиллингов  штрафа,  если  властям
доносили об этой жар-птице.
     Литературная  братья,  Бомстон  и  его несколько упадочный

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.