Случайный афоризм
Писатель может сделать только одно: честно наблюдать правду жизни и талантливо изображать ее; все прочее - бессильные потуги старых ханжей. Ги де Мопассан (Анри Рене Альбер Ги Мопассан)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

без  рифм  и был замечательным экспертом по (скажем) египетской
истории. Это был долговязый великан,  с  зачаточной  лысиной  и
лошадиной  челюстью,  и  его медлительные и сложные манипуляции
трубки раздражали собеседника, не соглашавшегося с  ним,  но  в
другое   время   пленяли   своей   комфортабельностью.  Странно
вспомнить, я в те годы  "спорил  о  политике",--много  и
мучительно  спорил  с  ним  о  России,  в  которой он, конечно,
никогда не был; горечь исчезала, как только он начинал говорить
о любимых наших английских поэтах; ныне он  у  себя  на  родине
крупный  ученый;  назову  его  Бомстон, как Руссо назвал своего
дивного лорда.
     Говорят, что в ленинскую пору  сочувствие  большевизму  со
стороны  английских  и  американских  передовых кругов основано
было на соображениях внутренней политики. Мне  кажется,  что  в
значительной  мере  оно  зависело  от  простого  невежества. То
немногое, что мой Бомстон и его друзья знали о  России,  пришло
на   Запад  из  коммунистических  мутных  источников.  Когда  я
допытывался у гуманнейшего  Бомстона,  как  же  он  оправдывает
презренный  и мерзостный террор, установленный Лениным, пытки и
расстрелы,  и  всякую  другую  полоумную  расправу,--   Бомстон
выбивал   трубку  о  чугун  очага,  менял  положение  громадных
скрещенных ног и говорил, что не будь союзной блокады, не  было
бы  и  террора. Всех русских эмигрантов, всех врагов Советов от
меньшевика  до  монархиста,  он  преспокойно  сбивал   в   кучу
"царистских  элементов",  и  что  бы  я ни кричал, полагал, что
князь Львов родственник  государя,  а  Милюков  бывший  царский
министр.  Ему  никогда  не приходило в голову, что если бы он и
другие иностранные идеалисты были  русскими  в  России,  их  бы
ленинский  режим истребил немедленно. По его мнению, то, что он
довольно жеманно называл "некоторое  единообразие  политических
убеждений"  при большевиках, было следствием "отсутствия всякой
традиции свободомыслия"  в  России.  Особенно  меня  раздражало
отношение  Бомстона  к  самому  Ильичу,  который,  как известно
всякому образованному русскому, был совершенный мещанин в своем
отношении к искусству, знал Пушкина по Чайковскому и Белинскому
и "не одобрял модернистов", причем под  "модернистами"  понимал
Луначарского  и  каких-то  шумных итальянцев; но для Бомстона и
его друзей, столь тонко судивших  о  Донне  и  Хопкинсе,  столь
хорошо  понимавших  разные  прелестные подробности в только что
появившейся главе об искусе Леопольда Блума, наш  убогий  Ленин
был  чувствительнейшим, проницательнейшим знатоком и поборником
новейших течений в литературе, и Бомстон только  снисходительно
улыбался,  когда я, продолжая кричать, доказывал ему, что связь
между передовым в политике и передовым в поэтике,  связь  чисто
словесная   (чем,   конечно,  радостно  пользовалась  советская
пропаганда), и что  на  самом  деле,  чем  радикальнее  русский
человек   в   своих   политических  взглядах,  тем  обыкновенно
консервативнее он в художественных.
     Я  нашел  способ   расшевелить   немножко   невозмутимость
Бомстона,  только когда я стал развивать ему мысль, что русскую
историю можно рассматривать с двух точек зрения: во-первых, как
своеобразную эволюцию полиции (странно безличной и как бы  даже
отвлеченной   силы,   иногда   работающей   в  пустоте,  иногда
беспомощной, а иногда превосходящей правительство  в  зверствах
-- и ныне достигшей такого расцвета); а во-вторых, как развитие
изумительной,  вольнолюбивой  культуры. Эти трюизмы встречались
английскими интеллигентами с удивлением, досадой  и  насмешкой,
между  тем  как  молодые  англичане  ультраконсервативные  (как
например двое высокородных двоюродных братьев Бомстона)  охотно
поддерживали  меня,  но  делали  это из таких грубо реакционных

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.