Случайный афоризм
Отвратительно, когда писатель говорит, пишет о том, чего он не пережил. Альбер Камю
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

без  рифм  и был замечательным экспертом по (скажем) египетской
истории. Это был долговязый великан,  с  зачаточной  лысиной  и
лошадиной  челюстью,  и  его медлительные и сложные манипуляции
трубки раздражали собеседника, не соглашавшегося с  ним,  но  в
другое   время   пленяли   своей   комфортабельностью.  Странно
вспомнить, я в те годы  "спорил  о  политике",--много  и
мучительно  спорил  с  ним  о  России,  в  которой он, конечно,
никогда не был; горечь исчезала, как только он начинал говорить
о любимых наших английских поэтах; ныне он  у  себя  на  родине
крупный  ученый;  назову  его  Бомстон, как Руссо назвал своего
дивного лорда.
     Говорят, что в ленинскую пору  сочувствие  большевизму  со
стороны  английских  и  американских  передовых кругов основано
было на соображениях внутренней политики. Мне  кажется,  что  в
значительной  мере  оно  зависело  от  простого  невежества. То
немногое, что мой Бомстон и его друзья знали о  России,  пришло
на   Запад  из  коммунистических  мутных  источников.  Когда  я
допытывался у гуманнейшего  Бомстона,  как  же  он  оправдывает
презренный  и мерзостный террор, установленный Лениным, пытки и
расстрелы,  и  всякую  другую  полоумную  расправу,--   Бомстон
выбивал   трубку  о  чугун  очага,  менял  положение  громадных
скрещенных ног и говорил, что не будь союзной блокады, не  было
бы  и  террора. Всех русских эмигрантов, всех врагов Советов от
меньшевика  до  монархиста,  он  преспокойно  сбивал   в   кучу
"царистских  элементов",  и  что  бы  я ни кричал, полагал, что
князь Львов родственник  государя,  а  Милюков  бывший  царский
министр.  Ему  никогда  не приходило в голову, что если бы он и
другие иностранные идеалисты были  русскими  в  России,  их  бы
ленинский  режим истребил немедленно. По его мнению, то, что он
довольно жеманно называл "некоторое  единообразие  политических
убеждений"  при большевиках, было следствием "отсутствия всякой
традиции свободомыслия"  в  России.  Особенно  меня  раздражало
отношение  Бомстона  к  самому  Ильичу,  который,  как известно
всякому образованному русскому, был совершенный мещанин в своем
отношении к искусству, знал Пушкина по Чайковскому и Белинскому
и "не одобрял модернистов", причем под  "модернистами"  понимал
Луначарского  и  каких-то  шумных итальянцев; но для Бомстона и
его друзей, столь тонко судивших  о  Донне  и  Хопкинсе,  столь
хорошо  понимавших  разные  прелестные подробности в только что
появившейся главе об искусе Леопольда Блума, наш  убогий  Ленин
был  чувствительнейшим, проницательнейшим знатоком и поборником
новейших течений в литературе, и Бомстон только  снисходительно
улыбался,  когда я, продолжая кричать, доказывал ему, что связь
между передовым в политике и передовым в поэтике,  связь  чисто
словесная   (чем,   конечно,  радостно  пользовалась  советская
пропаганда), и что  на  самом  деле,  чем  радикальнее  русский
человек   в   своих   политических  взглядах,  тем  обыкновенно
консервативнее он в художественных.
     Я  нашел  способ   расшевелить   немножко   невозмутимость
Бомстона,  только когда я стал развивать ему мысль, что русскую
историю можно рассматривать с двух точек зрения: во-первых, как
своеобразную эволюцию полиции (странно безличной и как бы  даже
отвлеченной   силы,   иногда   работающей   в  пустоте,  иногда
беспомощной, а иногда превосходящей правительство  в  зверствах
-- и ныне достигшей такого расцвета); а во-вторых, как развитие
изумительной,  вольнолюбивой  культуры. Эти трюизмы встречались
английскими интеллигентами с удивлением, досадой  и  насмешкой,
между  тем  как  молодые  англичане  ультраконсервативные  (как
например двое высокородных двоюродных братьев Бомстона)  охотно
поддерживали  меня,  но  делали  это из таких грубо реакционных

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.