Случайный афоризм
Если я с друзьями, просматривая сокровища древних мудрых мужей, которые они оставили нам в своих сочинениях, встретим что-либо хорошее и заимствуем, то считаем это великой прибылью для себя... Сократ
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

в  любой  день,  кроме  воскресений.  То, что кто-то совершенно
посторонний мог мне что-нибудь позволять  или  запрещать,  было
мне  настолько  внове,  что  сначала  я был уверен, что штрафы,
которыми толстомордые колледжевые швейцары в котелках  грозили,
скажем, за гулянье по мураве,-- просто традиционная шутка. Мимо
моего  окна  шел  к  службам  пятисотлетний  переулочек,  вдоль
которого серела глухая стена. В спальне не  полагалось  топить.
Из всех щелей дуло, постель была как глетчер, в кувшине за ночь
набирался  лед,  не  было  ни  ванны,  ни  даже проточной воды;
приходилось поэтому по утрам совершать унылое  паломничество  в
ванное  заведение  при колледже, идти по моему переулочку среди
туманной стужи, в тонком  халате  поверх  пижамы,  с  губкой  в
клеенчатом  мешке  под  мышкой. Я часто простужался, но ничто в
мире не могло бы заставить меня носить  те  нательные  фуфайки,
чуть  ли  не  из медвежьей шерсти, которые англичане носили под
сорочкой, после чего поражали иностранца тем, что зимой  гуляли
без  пальто.  Рядовой  кембриджский  студент  носил  башмаки на
резиновых подошвах,  темно-серые  фланелевые  панталоны,  бурый
вязаный  жилет  с  рукавами  (джемпер)  и  спортивный  пиджак с
хлястиком. Модники предпочитали  пиджак  от  хорошего  костюма,
ярко-желтый  джемпер,  бледно-серые  фланелевые  штаны и старые
бальные туфли. Пора моих онегинских забот длилась  недолго,  но
живо  помню,  как  было приятно открыть существование рубашек с
пришитыми воротничками и  необязательность  подвязок.  Не  буду
продолжать   опись   этих  маскарадных  впечатлений.  Настоящая
история моего пребывания в английском университете есть история
моих потуг удержать Россию. У меня было чувство, что Кембридж и
все  его  знаменитые   особенности,--   величественные   ильмы,
расписные окна, башенные часы с курантами, аркады, серо-розовые
стены  в  пиковых тузах плюща,-- не имеют сами по себе никакого
значения,  существуя  только  для  того,  чтобы   обрамлять   и
подпирать   мою  невыносимую  ностальгию.  Я  был  в  состоянии
человека, который, только что потеряв нетребовательную, нежно к
нему относившуюся  старую  родственницу,  вдруг  понимает,  что
из-за какой-то лености души, усыпленной дурманом житейского, он
как-то  никогда  не  удосужился узнать покойную по-настоящему и
никогда не высказал своей тогда мало осознанной любви,  которую
теперь  уже  ничем  нельзя  было  разрешить  и  облегчить.  Под
бременем этой любви я сидел часами  у  камина,  и  слезы
навертывались   на   глаза  от  напора  чувств,  от  разымчивой
банальности тлеющих углей, одиночества, отдаленных  курантов,--
и  мучила  мысль о том, сколько я пропустил в России, сколько я
бы успел рассовать по всем карманам души и увезти с собой, кабы
предвидел разлуку.
     Некоторым моим Собратьям  по  изгнанию  эти  чувства  были
столь  очевидны  и  знакомы,  что  заговорить  о них даже в том
приглушенном тоне,  которого  стараюсь  придерживаться  сейчас,
показалось  бы  лишним  и  неприличным.  Когда же мне случалось
беседовать о том о сем с наиболее  темными  и  реакционными  из
русских   в  Англии,  я  замечал,  что  патриотизм  и  политика
сводились  у  них  к  животной   злобе,   направленной   против
Керенского  скорей,  чем  Ленина, и зависевшей исключительно от
материальных неудобств и  потерь.  Тут  особенно  разговаривать
было  нечего;  гораздо сложнее обстояло дело с теми английскими
моими знакомыми, которые считались,-- и которых я сам считал,--
культурными, тонкими, человеколюбивыми, либеральными людьми, но
которые, несмотря на свою духовную изысканность, начинали нести
гнетущий вздор, как только речь заходила о России. Мне особенно
вспоминается один студент, прошедший через войну и бывший  года
на четыре старше меня: он называл себя социалистом, писал стихи

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.