Случайный афоризм
Писатель, если он хорошо трудится, невольно воспитывает многих своих читателей. Эрнест Хемингуэй
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

моего  отца.  На  террасе  так  недавно  --  всего каких-нибудь
пятнадцать лет назад -- сидели Толстой  и  Чехов.  В  некоторые
ночи,  когда  особенно  упорными становились слухи о грабежах и
расстрелах, отец, брат и я почему-то  выходили  караулить  сад.
Однажды,  в январе, что ли, к нам подкралась разбойничьего вида
фигура, которая оказалась нашим бывшим шофером Цыгановым: он не
задумался проехать от самого Петербурга  на  буфере,  по  всему
пространству  ледяной и звериной России, только для того, чтобы
доставить нам деньги, посланные друзьями. Привез он  и  письма,
пришедшие  на  наш  петербургский  адрес  (неистребимость почты
всегда поражала меня), и среди них было  то  первое  письмо  от
Тамары,  которое  я  читал  под  каплей  звезды. Прожив у нас с
месяц, Цыганов заявил, что  крымская  природа  ему  надоела,  и
отправился  тем  же  способом  на  север,  с  большим мешком за
плечами,  набитым  различными  предметами,  которые  мы  бы   с
удовольствием ему отдали, знай мы, что ему приглянулись все эти
ночные  сорочки,  пикейные  жилеты,  теннисные  туфли, дорожные
часы, утюг, неуклюжий пресс для штанов,  еще  какая-то  чепуха:
полный  список  мы  получили от горничной, чьих бледных чар он,
кажется, тоже не пощадил. Любопытно, что сразу разгадав  секрет
туалетного  талька,  он  уговорил  мать  перевести эти кольца и
жемчуга в более классическое место, и сам вырыл для них в  саду
яму, где они оказались в полной сохранности после его отъезда.
     Розовый  дымок  цветущего  миндаля  уже оживлял прибрежные
склоны, и я давно занимался первыми бабочками, когда большевики
исчезли и скромно появились немцы. Они  кое-что  подправили  на
виллах,  откуда  эвакуировались  комиссары,  и  отбыли  в  свою
очередь. Их сменила добровольческая армия. Отец вошел министром
юстиции в Крымское Краевое Правительство и уехал в Симферополь,
а мы переселились в Ливадию. Ялта ожила. Как почему-то водилось
в те годы, немедленно возникли всякие театральные  предприятия,
начиная  с  удручающе  вульгарных  кабаре и кончая киносъемками
Хаджи-Мурата.  Однажды,  поднимаясь  на  Ай-Петри   в   поисках
местного  подвида  испанской  сатириды,  я встретился на горной
тропе  со  странным  всадником  в  черкеске.  Его   лицо   было
удивительным   образом  расписано  желтой  краской,  и  он,  не
переставая, неуклюже и гневно, дергал поводья лошади,  которая,
не  обращая никакого внимания на всадника, спускалась по крутой
тропе, с сосредоточенным выражением гостя, решившего по  личным
соображениям  покинуть  шумную  вечеринку. В несчастном Хаджи я
узнал столь знакомого нам с Тамарой актера Мозжухина,  которого
лошадь  уносила  со  съемки.  "Держите  проклятое  животное",--
сказал он, увидев меня, но в ту же минуту, с хрустом и грохотом
осыпи, поддельного Хаджи нагнало двое настоящих татар, а  я  со
своей  рампеткой продолжал подниматься сквозь бор и буковый лес
к зубчатым скалам.
     В течение всего лета я переписывался с Тамарой.  Насколько
прекраснее  были  ее удивительные письма витиеватых и банальных
стишков, которые я  когда-то  ей  посвящал;  с  какой  силой  и
яркостью  воскрешала она северную деревню! Слова ее были бедны,
слог   был   обычным   для   восемнадцатилетней   барышни,   но
интонация... интонация была исключительно чистая и таинственным
образом  превращала  ее  мысли  в  особенную музыку. "Боже, где
оно--все это далекое, светлое, милое!" Вот этот  звук  дословно
помню  из одного ее письма,-- и никогда впоследствии не удалось
мне лучше нее выразить тоску по прошлому.
     Этим письмам ее, этим тогдашним  мечтам  о  ней  я  обязан
особому  оттенку,  8  который  с  тех  пор  окрасилась тоска по
родине. Она впилась, эта тоска, в один небольшой уголок  земли,
и  оторвать  ее  можно  только  с  жизнью. Ныне, если воображаю

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.