Случайный афоризм
Пока автор жив, мы оцениваем его способности по худшим книгам; и только когда он умер - по лучшим. Сэмюэл Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

моего  отца.  На  террасе  так  недавно  --  всего каких-нибудь
пятнадцать лет назад -- сидели Толстой  и  Чехов.  В  некоторые
ночи,  когда  особенно  упорными становились слухи о грабежах и
расстрелах, отец, брат и я почему-то  выходили  караулить  сад.
Однажды,  в январе, что ли, к нам подкралась разбойничьего вида
фигура, которая оказалась нашим бывшим шофером Цыгановым: он не
задумался проехать от самого Петербурга  на  буфере,  по  всему
пространству  ледяной и звериной России, только для того, чтобы
доставить нам деньги, посланные друзьями. Привез он  и  письма,
пришедшие  на  наш  петербургский  адрес  (неистребимость почты
всегда поражала меня), и среди них было  то  первое  письмо  от
Тамары,  которое  я  читал  под  каплей  звезды. Прожив у нас с
месяц, Цыганов заявил, что  крымская  природа  ему  надоела,  и
отправился  тем  же  способом  на  север,  с  большим мешком за
плечами,  набитым  различными  предметами,  которые  мы  бы   с
удовольствием ему отдали, знай мы, что ему приглянулись все эти
ночные  сорочки,  пикейные  жилеты,  теннисные  туфли, дорожные
часы, утюг, неуклюжий пресс для штанов,  еще  какая-то  чепуха:
полный  список  мы  получили от горничной, чьих бледных чар он,
кажется, тоже не пощадил. Любопытно, что сразу разгадав  секрет
туалетного  талька,  он  уговорил  мать  перевести эти кольца и
жемчуга в более классическое место, и сам вырыл для них в  саду
яму, где они оказались в полной сохранности после его отъезда.
     Розовый  дымок  цветущего  миндаля  уже оживлял прибрежные
склоны, и я давно занимался первыми бабочками, когда большевики
исчезли и скромно появились немцы. Они  кое-что  подправили  на
виллах,  откуда  эвакуировались  комиссары,  и  отбыли  в  свою
очередь. Их сменила добровольческая армия. Отец вошел министром
юстиции в Крымское Краевое Правительство и уехал в Симферополь,
а мы переселились в Ливадию. Ялта ожила. Как почему-то водилось
в те годы, немедленно возникли всякие театральные  предприятия,
начиная  с  удручающе  вульгарных  кабаре и кончая киносъемками
Хаджи-Мурата.  Однажды,  поднимаясь  на  Ай-Петри   в   поисках
местного  подвида  испанской  сатириды,  я встретился на горной
тропе  со  странным  всадником  в  черкеске.  Его   лицо   было
удивительным   образом  расписано  желтой  краской,  и  он,  не
переставая, неуклюже и гневно, дергал поводья лошади,  которая,
не  обращая никакого внимания на всадника, спускалась по крутой
тропе, с сосредоточенным выражением гостя, решившего по  личным
соображениям  покинуть  шумную  вечеринку. В несчастном Хаджи я
узнал столь знакомого нам с Тамарой актера Мозжухина,  которого
лошадь  уносила  со  съемки.  "Держите  проклятое  животное",--
сказал он, увидев меня, но в ту же минуту, с хрустом и грохотом
осыпи, поддельного Хаджи нагнало двое настоящих татар, а  я  со
своей  рампеткой продолжал подниматься сквозь бор и буковый лес
к зубчатым скалам.
     В течение всего лета я переписывался с Тамарой.  Насколько
прекраснее  были  ее удивительные письма витиеватых и банальных
стишков, которые я  когда-то  ей  посвящал;  с  какой  силой  и
яркостью  воскрешала она северную деревню! Слова ее были бедны,
слог   был   обычным   для   восемнадцатилетней   барышни,   но
интонация... интонация была исключительно чистая и таинственным
образом  превращала  ее  мысли  в  особенную музыку. "Боже, где
оно--все это далекое, светлое, милое!" Вот этот  звук  дословно
помню  из одного ее письма,-- и никогда впоследствии не удалось
мне лучше нее выразить тоску по прошлому.
     Этим письмам ее, этим тогдашним  мечтам  о  ней  я  обязан
особому  оттенку,  8  который  с  тех  пор  окрасилась тоска по
родине. Она впилась, эта тоска, в один небольшой уголок  земли,
и  оторвать  ее  можно  только  с  жизнью. Ныне, если воображаю

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.