Случайный афоризм
Улучшать нравы своего времени - вот цель, к которой должен стремиться каждый писатель, если он не хочет быть только "увеселителем публики". Оноре де Бальзак
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

вздор;   она  же  спокойно  ела  шоколад,  аккуратно  отламывая
квадратные дольки толстой плитки и  рассказывала  про  контору,
где  работала.  С одной стороны полотна, над синеватым болотом,
темный дым горящего торфа сливался с  дотлевающими  развалинами
широкого  оранжевого  заката.  Интересно,  мог ли бы я доказать
ссылкой на где-нибудь напечатанное свидетельство, что как раз в
тот вечер Александр Блок отмечал в своем дневнике этот дым, эти
краски. Всем известно, какие закаты  стояли  знаменьями  в  том
году     над     дымной     Россией,    и    впоследствии,    в
полуавтобиографической  повести,  я  почувствовал  себя  вправе
связать  это  с воспоминанием о Тамаре; но тогда мне было не до
того; никакая поэзия не  могла  украсить  страдание.  Поезд  на
минуту  остановился. Раздался простодушный свирест кузнечика,--
и, отвернувшись, Тамара опустила голову и  сошла  .по  ступеням
вагона в жасмином насыщенную тьму,

     3

     В  американском  издании этой книги мне пришлось объяснить
удивленному читателю, что эра  кровопролития,  концентрационных
лагерей  и  заложничества  началась  немедленно после того, что
Ленин и его помощники  захватили  власть.  Зимой  1917-го  года
демократия  еще  верила, что можно предотвратить большевистскую
диктатуру. Мой отец решил до последней возможности оставаться в
Петербурге. Семью же он отправил в еще жилой Крым.  Мы  поехали
двумя  партиями;  брат  и  я  ехали  отдельно  от матери и трех
младших детей. Мне было восемнадцать лет. В ускоренном порядке,
за месяц до формального срока,  я  сдал  выпускные  экзамены  и
рассчитывал   закончить   образование   в   Англии,   а   затем
организовать  энтомологическую  экспедицию  в  горы   Западного
Китая:  все  было  очень  просто  и  правдоподобно, и, в общем,
многое  сбылось.  Весьма  длительная  поездка   в   Симферополь
началась  в  довольно  еще  приличной  атмосфере, вагон первого
класса был жарко натоплен, лампы были целы, в коридоре стояла и
барабанила по стеклу актриса, и у меня была с собой целая  кипа
беленьких книжечек стихов со всей гаммой тогдашних заглавий, т.
е.  от простецкого "Ноктюрна" до изысканного "Пороша". Где-то в
середине России настроение испортилось: в  поезд,  включая  наш
спальный  вагон,  набились  какие-то  солдаты, возвращавшиеся с
какого-то фронта восвояси. Мы с братом почему-то нашли забавным
запереться в нашем купе и никого не впускать. Продолжая натиск,
несколько солдат влезли на крышу  вагона  и  пытались,  не  без
некоторого  успеха,  употребить  вентилятор  нашего отделения в
виде уборной. Когда замок двери не выдержал, Сергей, обладавший
сценическими способностями,  изобразил  симптомы  тифа,  и  нас
оставили  в  покое.  На  третье, что ли, утро, едва рассвело, я
воспользовался  остановкой,   чтобы   выйти   подышать   свежим
воздухом. Нелегко было пробираться по коридору через руки, лица
и   ноги   вповалку  спящих  людей.  Белесый  туман  висел  над
платформой безымянной станции. Мы находились где-то недалеко от
Харькова. Я был, смешно вспомнить, в котелке, в белых гетрах, и
в  руке  держал  трость  из  прадедовской  коллекции,--  трость
светлого,   прелестного,   веснушчатого   дерева,   с   круглым
коралловый  набалдашником  в  золотой  короносбразной   оправе.
Признаюсь,  что,  будь  я  на  месте  одного из тех трагических
бродяг в солдатской шинели,  я  бы  не  удержался  от  соблазна
схватить  франта,  прогуливавшегося  по платформе, и уничтожить
его. Только я  собрался  влезть  обратно  в  вагон,  как  поезд
дернулся, и от толчка тросточка моя выскользнула из рук и упала
под  поплывший  поезд.  Особенно привязан к ней я не был (через

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.