Случайный афоризм
В литературе всякий ценен не сам по себе, а лишь в своем взаимоотношении с целым. Фридрих Энгельс
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

состязания, во время которого  редкая  удача  сопровождала  мое
голкиперство;   вкрадчивый  ветер  и  первую  пчелу  на  первом
одуванчике в двух шагах от  сетки  гола;  гудение  колоколов  и
темно-синюю  рябь  свободной  Невы; пеструю от конфетти слякоть
Конно-Гвардейского Бульвара на Вербной неделе, писк,  хлопанье,
американских  жителей, поднимающихся и опускающихся в сиреневом
спирту в стеклянных трубках,  вроде  как  лифты  в  прозрачных,
насквозь освещенных небоскребах Нью-Йорка; бабочку-траурницу --
ровесницу  нашей  любви,-- вылетевшую после зимовки и гревшую в
луче апрельского солнца на спинке  скамьи  в  Таврическом  Саду
свои  поцарапанные черные крылья с выцветшим до белизны кантом;
и какую-то  волнующую  зыбь  в  воздухе,  опьянение,  слабость,
нестерпимое  желание  опять  увидеть  лес и поле,-- в такие дни
даже Северянин казался поэтом. Тамара и я всю зиму  мечтали  об
этом  возвращении,  но  только  в  .конце  мая, когда мы, т. е.
Набоковы, уже переехали в Выру, мать Тамары  наконец  поддалась
на  ее  уговоры  и сняла опять дачку в наших краях, и при этом,
помнится, было  поставлено  дочери  одно  условие,  которое  та
приняла   с  кроткой  твердостью  андерсеновской  русалочки.  И
немедленно по ее приезде нас упоительно обволокло молодое лето,
и вот -- вижу ее, привставшую на цыпочки, чтобы потянуть  книзу
ветку  черемухи со сморщенными ягодами, и дерево и небо и жизнь
играют у нее в смеющемся взоре,  и  от  ее  веселых  усилий  на
жарком солнце расплывается темное пятно по желтой чесуче платья
под  ее  поднятой  рукой. Мы забирались очень далеко, в леса за
Рождествено, в мшистую глубину  бора,  и  купались  в  заветном
затоне,  и клялись в вечной любви, и собирали кольцовские цветы
для венков, которые она.  как  всякая  русская  русалочка,  так
хорошо   умела  сплетать,  и  в  конце  лета  она  вернулась  в
Петербург, чтобы поступить  на  службу  (это  и  было  условие,
поставленное  ей),  а  затем  несколько  месяцев  я не видел ее
вовсе, будучи поглощен по душевной нерасторопности и  сердечной
бездарности  разнообразными  похождениями,  которыми, я считал,
молодой литератор должен заниматься для приобретения опыта. Эти
переживания и осложнения, эти женские тени и  измены,  и  опять
стихи,  и  нелады  с  легкими,  и  санатория  в снегах, все это
сейчас, при восстановлении прошлого, мне не только ни  к  чему,
но  еще  создает  какое-то  смещение  фокуса,  и как ни тереблю
винтов наставленной памяти, многое уже не могу различить  и  не
знаю, например, как и где мы с Тамарой расстались. Впрочем, для
этого  помутнения  есть  и  другая  причина: в разгар встреч мы
слишком много играли на струнах разлуки. В  то  последнее  наше
лето,  как  бы  упражняясь  в ней, мы расставались навеки после
каждого свидания, еженощно, на пепельной тропе  или  на  старом
мосту,  со  сложенными  на  нем  тенями  перил,  между небесным
месяцем и речным, я целовал ее теплые, мокрые веки и свежее  от
дождя  лицо,  и, отойдя, тотчас возвращался, чтобы проститься с
нею еще рве, а потом долго взъезжал вверх, по  крутой  горе,  к
Выре,  согнувшись  вдвое,  вжимая  педали  в упругий, чудовищно
мокрый мрак, принимавший символическое значение какого-то ужаса
и горя, какой-то зловеще  поднимавшейся  силы,  которую  нельзя
было растоптать.
     С  раздирающей  душу угрюмой яркостью помню вечер в начале
следующего лета,  1917-го  года,  при  последних  вспышках  еще
свободной, еще приемлемой России. После целой зимы необъяснимой
разлуки,  вдруг,  в дачном поезде, я опять увидел Тамару, Всего
несколько минут, между двумя  станциями,  мы  простояли  с  ней
рядом  в  тамбуре грохочущего вагона. Я был в состоянии никогда
прежде не испытанного смятения; меня душила смесь мучительной к
ней любви, сожаления, удивления, стыда, и я нес  фантастический

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.