Случайный афоризм
Слова поэта суть уже его дела. Александр Сергеевич Пушкин
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

состязания, во время которого  редкая  удача  сопровождала  мое
голкиперство;   вкрадчивый  ветер  и  первую  пчелу  на  первом
одуванчике в двух шагах от  сетки  гола;  гудение  колоколов  и
темно-синюю  рябь  свободной  Невы; пеструю от конфетти слякоть
Конно-Гвардейского Бульвара на Вербной неделе, писк,  хлопанье,
американских  жителей, поднимающихся и опускающихся в сиреневом
спирту в стеклянных трубках,  вроде  как  лифты  в  прозрачных,
насквозь освещенных небоскребах Нью-Йорка; бабочку-траурницу --
ровесницу  нашей  любви,-- вылетевшую после зимовки и гревшую в
луче апрельского солнца на спинке  скамьи  в  Таврическом  Саду
свои  поцарапанные черные крылья с выцветшим до белизны кантом;
и какую-то  волнующую  зыбь  в  воздухе,  опьянение,  слабость,
нестерпимое  желание  опять  увидеть  лес и поле,-- в такие дни
даже Северянин казался поэтом. Тамара и я всю зиму  мечтали  об
этом  возвращении,  но  только  в  .конце  мая, когда мы, т. е.
Набоковы, уже переехали в Выру, мать Тамары  наконец  поддалась
на  ее  уговоры  и сняла опять дачку в наших краях, и при этом,
помнится, было  поставлено  дочери  одно  условие,  которое  та
приняла   с  кроткой  твердостью  андерсеновской  русалочки.  И
немедленно по ее приезде нас упоительно обволокло молодое лето,
и вот -- вижу ее, привставшую на цыпочки, чтобы потянуть  книзу
ветку  черемухи со сморщенными ягодами, и дерево и небо и жизнь
играют у нее в смеющемся взоре,  и  от  ее  веселых  усилий  на
жарком солнце расплывается темное пятно по желтой чесуче платья
под  ее  поднятой  рукой. Мы забирались очень далеко, в леса за
Рождествено, в мшистую глубину  бора,  и  купались  в  заветном
затоне,  и клялись в вечной любви, и собирали кольцовские цветы
для венков, которые она.  как  всякая  русская  русалочка,  так
хорошо   умела  сплетать,  и  в  конце  лета  она  вернулась  в
Петербург, чтобы поступить  на  службу  (это  и  было  условие,
поставленное  ей),  а  затем  несколько  месяцев  я не видел ее
вовсе, будучи поглощен по душевной нерасторопности и  сердечной
бездарности  разнообразными  похождениями,  которыми, я считал,
молодой литератор должен заниматься для приобретения опыта. Эти
переживания и осложнения, эти женские тени и  измены,  и  опять
стихи,  и  нелады  с  легкими,  и  санатория  в снегах, все это
сейчас, при восстановлении прошлого, мне не только ни  к  чему,
но  еще  создает  какое-то  смещение  фокуса,  и как ни тереблю
винтов наставленной памяти, многое уже не могу различить  и  не
знаю, например, как и где мы с Тамарой расстались. Впрочем, для
этого  помутнения  есть  и  другая  причина: в разгар встреч мы
слишком много играли на струнах разлуки. В  то  последнее  наше
лето,  как  бы  упражняясь  в ней, мы расставались навеки после
каждого свидания, еженощно, на пепельной тропе  или  на  старом
мосту,  со  сложенными  на  нем  тенями  перил,  между небесным
месяцем и речным, я целовал ее теплые, мокрые веки и свежее  от
дождя  лицо,  и, отойдя, тотчас возвращался, чтобы проститься с
нею еще рве, а потом долго взъезжал вверх, по  крутой  горе,  к
Выре,  согнувшись  вдвое,  вжимая  педали  в упругий, чудовищно
мокрый мрак, принимавший символическое значение какого-то ужаса
и горя, какой-то зловеще  поднимавшейся  силы,  которую  нельзя
было растоптать.
     С  раздирающей  душу угрюмой яркостью помню вечер в начале
следующего лета,  1917-го  года,  при  последних  вспышках  еще
свободной, еще приемлемой России. После целой зимы необъяснимой
разлуки,  вдруг,  в дачном поезде, я опять увидел Тамару, Всего
несколько минут, между двумя  станциями,  мы  простояли  с  ней
рядом  в  тамбуре грохочущего вагона. Я был в состоянии никогда
прежде не испытанного смятения; меня душила смесь мучительной к
ней любви, сожаления, удивления, стыда, и я нес  фантастический

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.