Случайный афоризм
Писатель есть рыцарь вечности, а журналист – рыцарь секунды. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

классическим пустыням Петербурга. На  просторе  дивной  площади
беззвучно  возникали  перед  нами  разные зодческие призраки: я
держусь лексикона, нравившегося мне тогда. Мы глядели вверх  на
гладкий  гранит  столпов,  отполированных  когда-то  рабами, их
вновь полировала луна, и они,  медленно  вращаясь  над  нами  в
полированной   пустоте  ночи,  уплывали  в  вышину,  чтобы  там
подпереть таинственные округлости  собора.  Мы  останавливались
как  бы  на самом краю,-- словно то была бездна, а не высота,--
грозных  каменных  громад,   и   в   лилипутовом   благоговении
закидывали  головы,  встречая  на  пути  все  новые  видения,--
десяток атлантов и гигантскую урну у чугунной решетки, или  тот
столп,  увенчанный  черным  ангелом,  который  в  лунном сиянии
безнадежно пытался дотянуться до подножья пушкинской строки.
          Позднее, в редкие минуты уныния, Тамара говорила, что
наша любовь как-то не справилась с  той  трудной  петербургской
порой и дала длинную тонкую трещину. В течение всех тех месяцев
я  не  переставал  писать  стихи  к  ней,  для нее, о ней -- по
две-три "пьески" в неделю; в 1916-ом году я напечатал сборник и
был поражен,  когда  она  мне  указала,  что  большинство  этих
стихотворений  --  о  разлуках  и утратах, ибо странным образом
начальные наши  встречи  в  лирических  аллеях,  в  деревенской
глуши,  под  шорох листьев и шуршанье дождя, нам уже казались в
ту  беспризорную  зиму  невозвратным  раем,  а  эта   зима   --
изгнанием.  Спешу  добавить, что первая эта моя книжечка стихов
была  исключительно  плохая,  и  никогда  бы  не  следовало  ее
издавать.  Ее  по  заслугам  немедленно  растерзали те немногие
рецензенты, которые заметили ее. Директор Тенишевского Училища,
В. В. Гиппиус, писавший (под псевдонимом Бестужев)  стихи,  мне
тогда  казавшиеся  гениальными  (да  и теперь по спине проходит
трепет от некоторых  запомнившихся  строк  в  его  удивительной
поэме  о сыне), принес как-то экземпляр моего сборничка в класс
и подробно его разнес при всеобщем, или почти всеобщем,  смехе.
Был  он  большой  хищник, этот рыжебородый огненный господин, в
странно  узком  двубортном  жилете  под   всегда   расстегнутым
пиджаком,   который   как-то   летал   вокруг  него,  когда  он
стремительно шел по рекреационной зале,  засунув  одну  руку  в
карман  штанов  и  подняв  одно  плечо.  Его  значительно более
знаменитая, но менее талантливая, кузина Зинаида,  встретившись
на  заседании  Литературного  Фонда  с моим отцом, который был,
кажется, его председателем, сказала ему: "Пожалуйста, передайте
вашему сыну, что  он  никогда  писателем  не  будет",--  своего
пророчества  она  потом лет тридцать не могла мне забыть. Некто
Л., журналист, человек  хороший,  нуждающийся  и  безграмотный,
желая  выразить  свою  благодарность  моему  отцу  за  какое-то
пособие, написал восторженную статью о  моих  дрянных  стишках,
строк  пятьсот,  сочившихся  приторными  похвалами;  отец успел
перехватить ее и воспрепятствовать ее  напечатанию,  и  я  живо
помню, как мы читали писарским почерком написанный манускрипт и
производили  звуки -- смесь зубовного скрежета и тонкого стона,
которым у нас в семье полагалось частным образом реагировать на
безвкусицу, неловкость, пошлый  промах.  Эта  история  навсегда
излечила меня от всякого интереса к единовременной литературной
славе  и  была  вероятно  причиной  того  почти патологического
равнодушия к "рецензиям", дурным и  хорошим,  умным  и  глупым,
которое  в  дальнейшем  лишило  меня многих острых переживаний,
свойственных, говорят, авторским натурам.
     Из всех моих  петербургских  весен  та  весна  16-го  года
представляется  мне  самой яркой, когда вспоминаю такие образы,
как: золотисто-розовое лицо моей красивой, моей милой Тамары  в
незнакомой  мне  большой белой шляпе среди зрителей футбольного

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.