Случайный афоризм
Главное призвание писателя - нести людям правду, учить и воспитывать их. Георг Кристоф Лихтенберг
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



Этот день в истории
В 1938 году скончался(-лась) Александр Иванович Куприн


в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

заключив  белое  пламя  в  стекло, осторожно углублялся в мрак.
Круг  света  выбирал  влажный  выглаженный  край  дороги  между
ртутным  блеском луж посредине и сединой трав вдоль нее. Шатким
призраком мой  бледный  луч  вспрыгивал  на  глинистый  скат  у
поворота  и  опять  нащупывал  дорогу,  по которой, чуть слышно
стрекоча, я съезжал к реке.  За  мостом  тропинка,  отороченная
мокрым   жасмином,  круто  шла  вверх;  приходилось  слезать  с
велосипеда и толкать его в гору,  и  капало  на  руку.  Наверху
мертвенный   свет   карбида  мелькал  по  лоснящимся  колоннам,
образующим портик  с  задней  стороны  дядиного  дома.  Там,  в
приютном  углу у закрытых ставень окна, под аркадой, ждала меня
Тамара. Я  гасил  фонарик  и  ощупью  поднимался  по  скользким
ступеням.  В  беспокойной  тьме  ночи столетние липы скрипели и
шумно накипали ветром. Из сточной трубы, сбоку от благосклонных
колонн, суетливо и неутомимо бежала вода, как в горном  ущелье.
Иногда  случайный  добавочный  шорох, перебивавший ритм дождя в
листве при соприкосновении двух мощных ветвей, заставлял Тамару
обращать лицо в сторону воображаемых шагов, и тогда я  различал
ее таинственные черты, как бы при собственной их фосфористости;
но это подкрадывался только дождь, и, тихо выпустив задержанное
на мгновение дыхание, она опять закрывала глаза.
     С наступлением зимы наш безрассудный роман был перенесен в
городскую,  гораздо  менее  участливую  обстановку. Все то, что
могло казаться --  да  и  кажется  многим--  просто  атрибутами
классической   поэзии,  вроде  "лесной  сени",  "уединенности",
"сельской  неги"  и  прочих  пушкинских  галлицизмов,  внезапно
приобрело  весомость  и  значительность,  когда мы в самом деле
лишились нашего деревенского  убежища.  Меблированные  комнаты,
сомнительные,  как  говорится,  гостиницы,  отдельные кабинеты,
весь трафарет французских влияний на родную  словесность  после
Пушкина,     был,     признаюсь,     вне    предела    дерзаний
шестнадцатилетнего  тенишевца.  Негласность   свиданий,   столь
приятная  и  естественная  в  деревне, теперь обернулась против
нас;  и  так  как  обоим  нам  была   невыносима   мысль
встречаться   у   меня  или  у  нее  на  дому,  под  неизбежным
посторонним наблюдением, а лукавства у нас  не  хватало,  чтобы
предвидеть,  как  скоро  мы  бы  с этим наблюдением справились,
Тамара, в своей скромной серой шубке, и я с  кастетом  в
бархатном  кармане  пальто,  принуждены  были  странствовать по
улицам, по обледенелым петербургским садам, по  закоулкам,  где
как-то  разваливалась набережная и где приходилось сталкиваться
с хулиганьем,--  и  эти  постоянные  искания  приюта  порождали
странное    чувство    бездомности:    тут    начинается   тема
бездомности,-- глухое  предисловие  к  позднейшим,  значительно
более суровым блужданиям.
     Мы  пропускали школу: не помню, как устраивалась Тамара; я
же  подкупал  нашего  швейцара  Устина,  заведовавшего   нижним
телефоном   (24--43),   и  Владимир  Васильевич  Гиппус,  часто
звонивший из  школы,  чтобы  справиться  о  моем  пошатнувшемся
здоровье,  не  видал  меня  в классе, скажем, с понедельника до
пятницы, а во вторник я опять начинал болеть.  Мы  сиживали  на
скамейках  в  Таврическом  Саду,  сняв  сначала  ровную снежную
попону с холодного сидения, а затем варежки с горячих  рук.  Мы
посещали музеи. В будни по утрам там бывало дремотно и пусто, и
климат  был  оранжерейный по сравнению с тем, что происходило в
восточном окне, где красное, как апельсин-королек, солнце низко
висело в замерзшем сизом небе.  В  этих  музеях  мы  отыскивали
самые   отдаленные,   самые  неказистые  зальца,  с  небольшими
смуглыми голландскими видами  конькобежных  утех  в  тумане,  с
офортами,   на   которые   никто   не   приходил   смотреть,  с

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.