Случайный афоризм
Моя родина там, где моя библиотека. (Эразм Роттердамский)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

в программе  объявлено:  "Gala  Girls",--  и  с  потрясающей  и
постыдной внезапностью, напомнившей мне падение на черной пылью
подернутом катке, я узнал моих американских красавиц в гирлянде
горластых  "герльз",  которые,  рука  об  руку, сплошным пышным
фронтом переливались справа налево и потом обратно,  ритмически
вскидывая  то  десяток  левых,  то  десяток  правых  одинаковых
розовых ног. Я нашел лицо моей волоокой Луизы и понял, что  все
кончено,  даже если и отличалась она какой-то грацией, каким-то
отпечатком наносной неги от  своих  вульгарных  товарок.  Сразу
перестать  думать  о  ней  я  не  мог, но испытанное потрясение
послужило толчком  для  индуктивного  процесса,  ибо  я  вскоре
заметил  в  порядке  новых  отроческих чудес, что теперь уже не
только она, но любой женский  образ,  позирующий  академической
рабыней  моему  ночному  мечтанию, возбуждает знакомое мне, все
еще загадочное неудобство.  Об  этих  симптомах  я  простодушно
спросил родителей, которые как раз приехали в Берлин из Мюнхена
или  Милана,  и отец деловито зашуршал немецкой газетой, только
что  им  развернутой,  и  ответил  по-английски,   начиная   --
по-видимому  длинное -- объяснение интонацией, "мнимой цитаты",
при помощи которой он любил  разгоняться  в  речах:  "Это,  мой
друг,  всего  лишь  одна  из  абсурдных комбинаций в природе --
вроде того, как связаны  между  собой  смущение  и  зардевшиеся
щеки,  горе  и  красные глаза, shame and blushes, grief and red
eyes... Tolstoi vient  de  mourir"  (Толстой  только  что  умер
(франц.)),--   вдруг  перебил  он  самого  себя  другим,
ошеломленным голосом, обращаясь к моей матери, тут же  сидевшей
у  вечерней  лампы. "Да что ты",-- удрученно и тихо воскликнула
она, соединив руки, и затем прибавила:  "Пора  домой",--  точно
смерть  Толстого  была  предвестником каких-то апокалиптических
бед.

     4

     Вернемся теперь к велосипедному номеру -- в  моей  версии.
Летом  следующего,  1911-го,  года  Юрик  Рауш  не приезжал и я
остался  наедине  с  запасом  смутных  переживаний.   Сидя   на
корточках  перед  неудобно  низкой  полкой в галерее усадьбы, в
полумраке,  как  бы  умышленно  мешающем  мне  в  моих   тайных
исследованиях,  я  разыскивал  значение  всяких  темных,  темно
соблазнительных     и      раздражительных      терминов      в
восьмидесятидвухтомной  Брокгаузовской  энциклопедии.  В  видах
экономии   заглавное    слово    замещалось    на    протяжении
соответствующей  статьи его начальной буквой, так что к плохому
освещению, пыли  и  мелкоте  шрифта  примешивалось  маскарадное
мелькание  прописной  буквы,  означающей  малоизвестное  слово,
которое  пряталось  в  сером  Петите  от  молодого  читателя  и
малиновой  ижицы  на  его  лбу. Ловлею бабочек и всякими видами
спорта заполнялись солнечные  часы  летних  суток,  но  никакое
физическое  утомление  не  могло унять беспокойство, ежевечерне
высылавшее меня в смутное путешествие. До обеда я ездил верхом,
а на закате, надув шины до предельного  напряжения,  катил  Бог
весть  куда  на  своем  старом  "Энфильде"  или новом "Свифте",
рулевые рога которого я перевернул  так,  что  их  вулканитовые
концы  были  ниже  уровня  седла  и  позволяли мне гнуть хребет
по-гоночному. С чувством бесплотности я  углублялся  в  цветной
вечерний  воздух  и  летел по парковой аллее, следуя вчерашнему
оттиску моих же данлоповых  шин;  тщательно  объезжал  коряжные
корни  и  гуттаперчевых  жаб;  намечал издали палую веточку и с
легким треском надламывал  ее  чуткой  шиной;  ловко  лавировал
между  двумя  листочками  или  между  камушком и ямкой в земле,

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.