Случайный афоризм
Не тот писатель оригинален, который никому не подражает, а тот, кому никто не в силах подражать. Франсуа Рене де Шатобриан
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

узнал, что в секунданты отец пригласил  своего  зятя,  адмирала
Коломийцева,   героя   японской  войны:  в  Цусимском  сражении
капитану второго ранга Коломийцеву, командовавшему  миноносцем,
удалось  пришвартоваться  к  горящему флагманскому броненосцу и
снять с него начальника эскадры, раненного  в  голову  адмирала
Рождественского,   которого   лично  мой  дядя  не  терпел.  По
окончании урока я установил, что журнальчик был принесен  одним
из  моих  лучших  друзей.  Я  обвинил  его  в  предательстве. В
последовавшей драке он, упав навзничь на парту, зацепился ногой
обо что-то. У него треснула щиколотка, после чего он пролежал в
постели несколько недель, причем благородно скрыл и от семьи  и
от школьных учителей мое участие в деле.
     К  ужасным  чувствам,  возбужденным  во  мне журнальчиком,
болезненно примешивался образ бедного моего товарища,  которого
как  труп  нес  вниз  по  лестнице другой товарищ, силач Попов,
гориллообразный, бритоголовый, грязный, но довольно добродушный
мужчина-гимназист,-- с ним даже боксом нельзя было совладать,--
который ежегодно "оставался", так что вероятно вся школа, класс
за классом, прозрачно прошла бы через него,  если  бы  в  14-ом
году  он не убежал на фронт, откуда вернулся гусаром. Как назло
в тот день  автомобиль  за  мной  не  приехал,  пришлось  взять
извозчика,  и  во  время  непривычного,  невероятно  медленного
унылого и холодного путешествия с Моховой на Морскую  я  многое
успел  передумать.  Я  теперь  понимал, почему накануне мать не
спустилась к обеду и почему уже третье  утро  приходил  Тернан,
фехтовальщик-тренер, считавшийся еще лучше, чем Лустало. Это не
значило, что выбор оружья был решен,-- и я мучительно колебался
между  клинком  и  пулей. Мое воображение осторожно брало столь
любимую, столь жарко дышащую жизнью фигуру  фехтующего  отца  я
переносило   ее,   за   вычетом   маски  и  защитной  байки,  в
какой-нибудь сарай или манеж,  где  зимой  дрались  на  шпажных
дуэлях,  и  вот  я  уже  видел  отца и его противника, в черных
штанах, с обнаженными торсами, яростно бьющимися,-- видел  даже
и  тот  оттенок  энергичной  неуклюжести, которой элегантнейший
фехтовальщик не может избежать в настоящем поединке. Этот образ
был так отвратителен, так живо представлял я себе спелую наготу
бешено пульсирующего сердца, которое  вот-вот  проткнет  шпага,
что  мне  на  мгновение  захотелось,  чтобы  выбор пал на более
механическое оружие. Но тотчас же мое отчаяние еще усилилось.
     Пока сани,  в  которых  я  горбился,  ползли  толчками  по
Невскому, где в морозном тумане уже зажглись расплывчатые огни,
я  думал  об  увесистом черном браунинге, который отец держал в
правом верхнем ящике письменного  стола.  Этот  обольстительный
предмет,  к которому как на поклон я водил Юрика Рауша, был так
же  знаком  мне,  как  остальные,  более  очевидные,  украшения
кабинета:  модный  в  те дни брик-а-брак из хрусталя или камня;
многочисленные семейные фотографии; огромный, мягко  освещенный
Перуджино;  небольшие,  отливающие  медвяным блеском под своими
собственными лампочками, голландские полотна; цветы  и  бронза;
и,   прямо   за   чернильницей   огромного  письменного  стола,
приделанный  к  его  горизонту,  розовато-дымчатый   пастельный
портрет   моей   матери  работы  Бакста:  художник  написал  ее
вполоборота, изумительно передав нежные  черты,  высокий  зачес
пепельных  волос,  сизую  голубизну  глаз,  округлый очерк лба,
изящную линию шеи. Но когда  я  просил  дряхлого,  похожего  на
тряпичную  куклу, возницу ехать скорее, я натыкался на сложный,
сонный  обман:  старик  привычным  полувзмахом  руки  обманывал
лошадь,   показывая,  будто  собирается  вытащить  кнутишко  из
голенища правого валенка, а лошадь  обманывала  его  тем,  что,
тряхнув  головой,  притворялась,  что  ускоряет  трусцу, Я же в

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.