Случайный афоризм
Писатели учатся лишь тогда, когда они одновременно учат. Они лучше всего овладевают знаниями, когда одновременно сообщают их другим. Бертольт Брехт
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

геликоптер  с  дерева  на  скатерть,  и  через  скатерть легла,
бирюзовыми жилками внутренней стороны к  переливчатому  солнцу,
голая  рука  девочки, лениво вытянувшаяся с раскрытой ладонью в
ожидании чего-то -- быть  может,  щипцов  для  орехов.  На  том
месте,   где  сидит  очередной  гувернер,  вижу  лишь  текучий,
неясный, переменный образ, пульсирующий  вместе  с  меняющимися
тенями   листвы.   Вглядываюсь   еще,  и  краски  находят  себе
очертания, и очертания приходят в движение: точно по  включении
волшебного  тока,  врываются  звуки:  голоса, говорящие вместе,
треск расколотого ореха, полушаг  небрежно  переданных  щипцов.
Шумят  на  вечном  вырском  ветру  старые  деревья, громко поют
птицы, а из-за реки доносится  нестройный  и  восторженный  гам
купающейся  деревенской  молодежи,  как  дикие  звуки  растущих
оваций.

     ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

     1

     Мне было одиннадцать лет, когда отец решил, что получаемое
мною домашнее образование может с пользой пополняться школой. В
январе 1911-го года я поступил в  третий  семестр  Тенишевского
Училища:  семестров  было  всего  шестнадцать,  так  что третий
соответствовал первой половине второго класса гимназии.
     Учебный год длился с начала сентября до первой трети  мая,
с обычными праздничными перерывами, во время которых гигантская
елка  касалась  своей  нежной звездой высокого, бледно-зелеными
облаками расписанного, потолка в одной  из  нижних  зал  нашего
дома,  или  же  сваренное  вкрутую  яйцо  опускалось с овальным
звуком в дымящуюся фиолетовую хлябь.
     Когда камердинер, Иван Первый (затем забранный в солдаты),
или Иван Второй (додержавшийся  до  тех  времен,  когда  я  его
посылал с романтическими поручениями), будил меня, смуглая мгла
еще   стояла   за   окнами,  жужжало  в  ушах,  поташнивало,  и
электрический свет  в  спальне  резал  глаза  мрачным  йодистым
блеском.  За  какие-нибудь  полчаса  надобно  было  подготовить
скрытый накануне от репетитора урок (о, счастливое время, когда
я мог сфотографировать  мозгом  десять  страниц  в  столько  же
минут!), выкупаться, одеться, побрекфастать. Таким образом утра
мои  были  скомканы, и пришлось временно отменить уроки бокса и
фехтованья с удивительно гуттаперчевым  французом  Лустало.  Он
продолжал приходить почти ежедневно, чтобы боксировать и биться
на рапирах с моим отцом, и, проглотив чашку какао в столовой на
нижнем  этаже,  я  оттуда  кидался,  уже  надевая пальто, через
зеленую залу (где мандаринами и бором  пахло  так  долго  после
Рождества),  по направлению к "библиотечной", откуда доносились
топот  и  шарканье.  Там  я  находил  отца,  высокого,   плотно
сложенного  человека,  казавшегося  еще  крупнее в своем белом,
стеганом тренировочном костюме  и  черной  выпуклой  решетчатой
маске: он необыкновенно мощно фехтовал, передвигаясь то вперед,
то  назад  по  наканифоленному линолеуму, и возгласы проворного
его противника--"Battez!", "Rompez!" --  смешивались  с  лязгом
рапир.  Попыхивая,  отец  снимал маску с потного розового лица,
чтобы поцеловать меня. В этой части обширной библиотеки приятно
совмещались науки и спорт:  кожа  переплетов  и  кожа  боксовых
перчаток.  Глубокие  клубные кресла с толстыми сиденьями стояли
там  и  сям  вдоль  книгами  выложенных  стен.  В  одном  конце
поблескивали  штанги  выписанного из Англии пунчинг-бола,-- эти
четыре штанги подпирали  крышеобразную  лакированную  доску,  с
которой  висел большой, грушевидный, туго надутый кожаный мешок

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.