Случайный афоризм
Писательство - не ремесло и не занятие. Писательство - призвание. Константин Георгиевич Паустовский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

геликоптер  с  дерева  на  скатерть,  и  через  скатерть легла,
бирюзовыми жилками внутренней стороны к  переливчатому  солнцу,
голая  рука  девочки, лениво вытянувшаяся с раскрытой ладонью в
ожидании чего-то -- быть  может,  щипцов  для  орехов.  На  том
месте,   где  сидит  очередной  гувернер,  вижу  лишь  текучий,
неясный, переменный образ, пульсирующий  вместе  с  меняющимися
тенями   листвы.   Вглядываюсь   еще,  и  краски  находят  себе
очертания, и очертания приходят в движение: точно по  включении
волшебного  тока,  врываются  звуки:  голоса, говорящие вместе,
треск расколотого ореха, полушаг  небрежно  переданных  щипцов.
Шумят  на  вечном  вырском  ветру  старые  деревья, громко поют
птицы, а из-за реки доносится  нестройный  и  восторженный  гам
купающейся  деревенской  молодежи,  как  дикие  звуки  растущих
оваций.

     ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

     1

     Мне было одиннадцать лет, когда отец решил, что получаемое
мною домашнее образование может с пользой пополняться школой. В
январе 1911-го года я поступил в  третий  семестр  Тенишевского
Училища:  семестров  было  всего  шестнадцать,  так  что третий
соответствовал первой половине второго класса гимназии.
     Учебный год длился с начала сентября до первой трети  мая,
с обычными праздничными перерывами, во время которых гигантская
елка  касалась  своей  нежной звездой высокого, бледно-зелеными
облаками расписанного, потолка в одной  из  нижних  зал  нашего
дома,  или  же  сваренное  вкрутую  яйцо  опускалось с овальным
звуком в дымящуюся фиолетовую хлябь.
     Когда камердинер, Иван Первый (затем забранный в солдаты),
или Иван Второй (додержавшийся  до  тех  времен,  когда  я  его
посылал с романтическими поручениями), будил меня, смуглая мгла
еще   стояла   за   окнами,  жужжало  в  ушах,  поташнивало,  и
электрический свет  в  спальне  резал  глаза  мрачным  йодистым
блеском.  За  какие-нибудь  полчаса  надобно  было  подготовить
скрытый накануне от репетитора урок (о, счастливое время, когда
я мог сфотографировать  мозгом  десять  страниц  в  столько  же
минут!), выкупаться, одеться, побрекфастать. Таким образом утра
мои  были  скомканы, и пришлось временно отменить уроки бокса и
фехтованья с удивительно гуттаперчевым  французом  Лустало.  Он
продолжал приходить почти ежедневно, чтобы боксировать и биться
на рапирах с моим отцом, и, проглотив чашку какао в столовой на
нижнем  этаже,  я  оттуда  кидался,  уже  надевая пальто, через
зеленую залу (где мандаринами и бором  пахло  так  долго  после
Рождества),  по направлению к "библиотечной", откуда доносились
топот  и  шарканье.  Там  я  находил  отца,  высокого,   плотно
сложенного  человека,  казавшегося  еще  крупнее в своем белом,
стеганом тренировочном костюме  и  черной  выпуклой  решетчатой
маске: он необыкновенно мощно фехтовал, передвигаясь то вперед,
то  назад  по  наканифоленному линолеуму, и возгласы проворного
его противника--"Battez!", "Rompez!" --  смешивались  с  лязгом
рапир.  Попыхивая,  отец  снимал маску с потного розового лица,
чтобы поцеловать меня. В этой части обширной библиотеки приятно
совмещались науки и спорт:  кожа  переплетов  и  кожа  боксовых
перчаток.  Глубокие  клубные кресла с толстыми сиденьями стояли
там  и  сям  вдоль  книгами  выложенных  стен.  В  одном  конце
поблескивали  штанги  выписанного из Англии пунчинг-бола,-- эти
четыре штанги подпирали  крышеобразную  лакированную  доску,  с
которой  висел большой, грушевидный, туго надутый кожаный мешок

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.