Случайный афоризм
Писатель, если он настоящий писатель, каждый день должен прикасаться к вечности или ощущать, что она проходит мимо него. Эрнест Хемингуэй
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

теперь,  слушая  ее  порывистый  щебет,  с   удивлением   видел
браслетку  на  худенькой  кисти, шелковистые спирали коричневых
локонов, свисавших из-под ее матросской шапочки.
     Двумя годами раньше, на этом самом  пляже,  я  был  горячо
увлечен      другой     своей     однолеткой,--     прелестной,
абрикосово-загорелой,  с  родинкой  под   сердцем,   невероятно
капризной Зиной, дочкой сербского врача; а еще раньше, в Болье,
когда  мне  было  лет  пять,  что ли, я был влюблен в румынскую
темноглазую девочку, со странной фамилией Гика.  Познакомившись
же  с Колетт, я понял, что вот это -- настоящее. По сравнению с
другими детьми, с которыми я игрывал на пляже в Биаррице, в ней
было какое-то трогательное волшебство; я понимал, между прочим,
что она менее счастлива, чем я, менее любима: синяк на ее тонко
заштрихованном пушком запястье давал повод к ужасным  догадкам.
Как-то  она  сказала  по  поводу  упущенного  краба: "Он так же
больно щиплется, как моя мама". Я придумывал разные героические
способы спасти ее от ее родителей,-- господина  с  нафабренными
усами  и  дамы  с  овальным, "сделанным", словно эмалированным,
лицом; моя мать спросила про них  какого-то  знакомого,  и  тот
ответил,  пожав  плечом,  "Ce sont de bourgeois de Paris" ("Они
парижские буржуа" (франц.)). Я по-своему  объяснил  себе
эту  пренебрежительную оценку, зная, что они приехали из Парижа
в Биарриц на своем сине-желтом лимузине (что не  так  уж  часто
делалось  в  1909  году), а девочку с фокстерьером и английской
гувернанткой послали в скучном "сидячем"  вагоне  обыкновенного
rapide   (Скорый   поезд   (франц.)).   Фокстерьер   был
экзальтированной сучкой с бубенчиком  на  ошейнике  и  виляющим
задом.  Из  чистой жизнерадостности эта собачка, бывало, лакала
морскую воду, набранную Колетт  в  синее  ведерко:  вижу  яркий
рисунок  на  нем--парус,  закат и маяк,-- но не могу припомнить
имя собачки, и это мне так досадно.
     За два месяца пребывания в Биаррице  моя  страсть  к  этой
девочке  едва  ли  не превзошла увлечения бабочками. Я видел ее
только на пляже, но мечталось мне о ней беспрестанно. Если  она
являлась заплаканной, то во мне вскипало беспомощное страдание.
Я не мог перебить комаров, искусавших ее тоненькую шею, но зато
удачно  отколотил  рыжего  мальчика, однажды обидевшего ее. Она
мне совала горсточками теплые от ее ладони леденцы.  Как-то  мы
оба  наклонились  над  морской  звездой, витые концы ее локонов
защекотали мне ухо, и вдруг она  поцеловала  меня  в  щеку.  От
волнения  я  мог  только пробормотать: "You little monkey" ("Ах
ты, обезьянка" (англ.)).
     У меня была золотая монета, луидор, и я не сомневался, что
этого хватит на побег. Куда же я  собирался  Колетт  увезти?  В
Испанию?  В  Америку?  В  горы  над По? "Lа-bas, lа-bas dans la
montagne" ("Туда, туда, скорее в горы" (франц.))  ,  как
пела   Кармен   в  недавно  слышанной  опере.  Помню  странную,
совершенно  взрослую,  прозрачно-бессонную  ночь:  я  лежал   в
постели,  прислушивался к повторному буханью океана и составлял
план бегства. Океан приподнимался,  слепо  шарил  в  темноте  и
тяжело падал ничком.
     О  самом  побеге  мне  почти  нечего  рассказать. В памяти
только отдельные  проблески:  Колетт,  с  подветренной  стороны
хлопающей  палатки, послушно надевает парусиновые туфли, пока я
запихиваю в коричневый бумажный  мешок  складную  рампетку  для
ловли  андалузских  бабочек.  Убегая  от  погони, мы сунулись в
кромешную темноту маленького кинематографа около  казино,--что,
разумеется,  было  совершенно  незаконно.  Там мы сидели, нежно
соединив  руки  поверх  фокстерьера,   изредка   позвякивавшего
бубенчиком у Колетт на коленях, и смотрели судорожный, мигающий

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.