Случайный афоризм
Когда писатель глубоко чувствует свою кровную связь с народом - это дает красоту и силу ему. Максим Горький
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

верхнего края оконницы, но всякий раз их  сбивает  одним  махом
злостный  столб,  и  приходится  им  опять подниматься с самого
низа.
     Когда,  на  таких   поездках,   Норд-Экспрессу   случалось
замедлить  ход, чтобы величаво влачиться через большой немецкий
город, где он чуть не  задевал  фронтонов  домов,  я  испытывал
двоякое   наслаждение,  которое  тупик  конечного  вокзала  мне
доставить  не  мог.  Я  видел,  как  целый  город,  со   своими
игрушечными  трамваями,  зелеными  липами  на  круглых земляных
подставках и кирпичными стенами с лупящимися старыми  рекламами
мебельщиков  и перевозчиков, вплывает к нам в купе, поднимается
в простеночных зеркалах и до краев наполняет  коридорные  окна.
Это  соприкосновение  между экспрессом и городом еще давало мне
повод вообразить себя вон тем пешеходом и за  него  пьянеть  от
вида   длинных   карих   романтических   вагонов,   с   черными
промежуточными  гармониками  и  огненными  на   низком   солнце
металлическими    буквами    ("Compagnie   Internationale..."),
неторопливо переходящих  через  будничную  улицу  и  постепенно
заворачивающих, со вспышкой всех окон, за последний ряд домов.
     Иногда  эта  переслойка зрительных впечатлений мстила мне.
За   длинной   чередой   качких,   узких   голубых   коридоров,
уклоняющихся   от   ног,   нарядные  столбики  в  широкооконном
вагоне-ресторане,  с  белыми  конусами  сложенных  салфеток   и
аквамариновыми     бутылками    минеральной    воды,    сначала
представлялись  прохладным  и   стойким   убежищем,   где   все
прельщало--и  пропеллер  вентилятора  на  потолке, и деревянные
болванки швейцарского шоколада в лиловых обертках у приборов, и
даже запах и зыбь глазчатого бульона в толстогубых  чашках;  но
по  мере  того  как дело подходило к роковому последнему блюду,
все назойливее становилось ощущение, что  прозрачный  вагон  со
всем      содержимым,      включая      потных,      кренящихся
эквилибристов-лакеев  (как  ужасно  напирал   один   на   стол,
пропуская  сзади  другого!), неряшливо и неосторожно вправлен в
ландшафт,  причем  этот  ландшафт  находится  сам   в   сложном
многообразном движении,--дневная луна бойко едет рядом, вровень
с  тарелкой,  плавным веером раскрываются луга вдалеке, ближние
же деревья несутся  навстречу  на  невидимых  качелях  и  вдруг
совершенно  другим  аллюром  ускакивают,  превращаясь в зеленых
кенгуру, между тем как параллельная колея сливается с другой, а
затем с нашей, и за ней насыпь  с  мигающей  травой  томительно
поднимается,  поднимается,--пока  вся эта мешанина скоростей не
заставляла молодого наблюдателя вернуть только что  поглощенный
им омлет с горячим вареньем.
     Только   ночью  оправдывалось  вполне  волшебное  названье
"Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des Grands Express
Europйens"  ("Международное   Общество   спальных   вагонов   и
европейских акспрессов дальнего следования" (франц.)). С
моей  постели  под  койкой  брата  (спал  ли  он? был ли он там
вообще?) я наблюдал в полумраке отделения, как опасливо  шли  и
никуда  не  доходили  предметы,  части  предметов,  тени, части
теней. Деревянное что-то потрескивало и  скрипело.  У  двери  в
уборную  покачивалась на крюке одежда или тень одежды, и в такт
ей  моталась  кисть  синего   двустворчатого   колпака,   снизу
закрывавшего  потолочную лампу, которая бодрствовала за лазурью
материи. Эти пошатывания и переборы, эти нерешительные подступы
и втягивания было  трудно  совместить  в  воображении  с  диким
полетом ночи вовне, которая -- я знал -- мчалась там стремглав,
в длинных искрах.
     Я  и  дома  старался  бывало  заманить сон тем, что пускал
сознание по привычному  кругу,  видя  себя,  скажем,  водителем

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.