Случайный афоризм
Подлинно великие писатели - те, чья мысль проникает во все изгибы их стиля. Виктор Мари Гюго
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

верхнего края оконницы, но всякий раз их  сбивает  одним  махом
злостный  столб,  и  приходится  им  опять подниматься с самого
низа.
     Когда,  на  таких   поездках,   Норд-Экспрессу   случалось
замедлить  ход, чтобы величаво влачиться через большой немецкий
город, где он чуть не  задевал  фронтонов  домов,  я  испытывал
двоякое   наслаждение,  которое  тупик  конечного  вокзала  мне
доставить  не  мог.  Я  видел,  как  целый  город,  со   своими
игрушечными  трамваями,  зелеными  липами  на  круглых земляных
подставках и кирпичными стенами с лупящимися старыми  рекламами
мебельщиков  и перевозчиков, вплывает к нам в купе, поднимается
в простеночных зеркалах и до краев наполняет  коридорные  окна.
Это  соприкосновение  между экспрессом и городом еще давало мне
повод вообразить себя вон тем пешеходом и за  него  пьянеть  от
вида   длинных   карих   романтических   вагонов,   с   черными
промежуточными  гармониками  и  огненными  на   низком   солнце
металлическими    буквами    ("Compagnie   Internationale..."),
неторопливо переходящих  через  будничную  улицу  и  постепенно
заворачивающих, со вспышкой всех окон, за последний ряд домов.
     Иногда  эта  переслойка зрительных впечатлений мстила мне.
За   длинной   чередой   качких,   узких   голубых   коридоров,
уклоняющихся   от   ног,   нарядные  столбики  в  широкооконном
вагоне-ресторане,  с  белыми  конусами  сложенных  салфеток   и
аквамариновыми     бутылками    минеральной    воды,    сначала
представлялись  прохладным  и   стойким   убежищем,   где   все
прельщало--и  пропеллер  вентилятора  на  потолке, и деревянные
болванки швейцарского шоколада в лиловых обертках у приборов, и
даже запах и зыбь глазчатого бульона в толстогубых  чашках;  но
по  мере  того  как дело подходило к роковому последнему блюду,
все назойливее становилось ощущение, что  прозрачный  вагон  со
всем      содержимым,      включая      потных,      кренящихся
эквилибристов-лакеев  (как  ужасно  напирал   один   на   стол,
пропуская  сзади  другого!), неряшливо и неосторожно вправлен в
ландшафт,  причем  этот  ландшафт  находится  сам   в   сложном
многообразном движении,--дневная луна бойко едет рядом, вровень
с  тарелкой,  плавным веером раскрываются луга вдалеке, ближние
же деревья несутся  навстречу  на  невидимых  качелях  и  вдруг
совершенно  другим  аллюром  ускакивают,  превращаясь в зеленых
кенгуру, между тем как параллельная колея сливается с другой, а
затем с нашей, и за ней насыпь  с  мигающей  травой  томительно
поднимается,  поднимается,--пока  вся эта мешанина скоростей не
заставляла молодого наблюдателя вернуть только что  поглощенный
им омлет с горячим вареньем.
     Только   ночью  оправдывалось  вполне  волшебное  названье
"Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des Grands Express
Europйens"  ("Международное   Общество   спальных   вагонов   и
европейских акспрессов дальнего следования" (франц.)). С
моей  постели  под  койкой  брата  (спал  ли  он? был ли он там
вообще?) я наблюдал в полумраке отделения, как опасливо  шли  и
никуда  не  доходили  предметы,  части  предметов,  тени, части
теней. Деревянное что-то потрескивало и  скрипело.  У  двери  в
уборную  покачивалась на крюке одежда или тень одежды, и в такт
ей  моталась  кисть  синего   двустворчатого   колпака,   снизу
закрывавшего  потолочную лампу, которая бодрствовала за лазурью
материи. Эти пошатывания и переборы, эти нерешительные подступы
и втягивания было  трудно  совместить  в  воображении  с  диким
полетом ночи вовне, которая -- я знал -- мчалась там стремглав,
в длинных искрах.
     Я  и  дома  старался  бывало  заманить сон тем, что пускал
сознание по привычному  кругу,  видя  себя,  скажем,  водителем

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.