Случайный афоризм
Не тот поэт, кто рифмы плесть умеет. Александр Сергеевич Пушкин
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и
машинистом, и пассажиром,  и  цветными  огнями,  и  пролетающей
станцией   с   неподвижными   фигурами,   и  отшлифованными  до
шелковистости рельсами, и  туннелем  в  горах.  Снаружи  сквозь
витрину  модель была доступнее влюбленному взгляду, чем изнутри
магазина, где мешали какие-то плакаты... Можно было  разглядеть
в  проймах  ее  окон  голубую  обивку  диванчиков,  красноватую
шлифовку и тисненую кожу внутренних  стенок,  вделанные  в  них
зеркала, тюльпанообразные лампочки... Широкие окна чередовались
с   более  узкими,  то  одиночными,  то  парными.  В  некоторых
отделениях уже были сделаны на ночь постели.
     Тогдашний  величественный  Норд-Экспресс   (после   Первой
мировой  войны  он уже был не тот), состоявший исключительно из
таких же международных вагонов, ходил только два раза в  неделю
и  доставлял  пассажиров  из  Петербурга  в Париж; я сказал бы,
прямо в Париж, если бы не нужно было -- о, не пересаживаться, а
быть переводимым -- в совершенно такой же коричневый состав  на
русско-немецкой  границе  (Вержболово-Эйдкунен),  где  бокастую
русскую колею заменял узкий европейский путь, а березовые дрова
--уголь.
     В памяти я могу  распутать  по  крайней  мере  пять  таких
путешествий  в Париж, с Ривьерой или Биаррицем в конце. Выбираю
относящееся  к  1909-му  году.  Мне  кажется,  что  сестры   --
шестилетняя  Ольга  и трехлетняя Елена -- остались в Петербурге
под надзором нянь и теток. (По словам Елены,  я  не  прав:  они
тоже  участвовали  в поездке.) Отец в дорожной кепке и замшевых
перчатках сидит с книгой в купе, которое  он  делит  с  Максом,
тогдашним  нашим  гувернером.  Брат  Сергей и я отделены от них
проходной туалетной каморкой. Следующее купе, смежное с  нашим,
занимает мать со своей пожилой горничной Наташей и расстроенной
таксой.  Нечетный  Осип, отцовский камердинер (лет через десять
педантично расстрелянный большевиками за то, что угнал  к  себе
наши  велосипеды, а не передал их народу), делит четвертое купе
с посторонним--французским актером Фероди.
     В апреле того года Пири дошел до Северного полюса.  В  мае
пел  в  Париже  Шаляпин.  В  июне,  озабоченный слухами о новых
выводках цеппелинов, американский военный министр объявил,  что
Соединенные  Штаты  намерены  создать  воздушный  флот.  В июле
Блерио на своем монопланчике перелетел из Кале в  Дувр  (сделав
лишний  крюк  --  заблудился).  Теперь был август. Ели и болота
северо-западной России прошли своим чередом и на  другой  день,
при  некотором увеличении скорости, сменились немецкими соснами
и вереском. На подъемном столике мать играет со мной в дурачки.
Хотя день еще не начал тускнеть, наши  карты,  стакан,  соли  в
лежачем  флакончике  и  --  на другом оптическом плане -- замки
чемодана демонстративно отражаются в оконном стекле. Через поля
и леса, и в неожиданных оврагах, и посреди  убегающих  домишек,
призрачные,   частично   представленные  картежники  играют  на
никелевые и стеклянные ставки, ровно скользящие  по  ландшафту.
Любопытно,  что сейчас, в 1953-м году, в Орегоне, где пишу это,
вижу в зеркале отдельного номера эти же самые  кнопки  того  же
именно,  теперь  пятидесятилетнего,  материнского  несессера из
свиной кожи с монограммой, который мать брала еще  в  свадебное
путешествие  и  который  через полвека вожу с собой: то, что из
прежних вещей уцелели только дорожные, и логично и символично.
     "Не будет ли? Ты, ведь,  устал",--говорит  мать,  а  затем
задумывается, медленно тасуя карты. Дверь в коридор отворена, и
в  коридорное  окно видны телеграфные проволоки -- шесть тонких
черных проволок на  бледном  небе,--  которые  поднимаются  все
выше,  с  трогательным  упорством,  вот-вот  готовы  достигнуть

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.