Случайный афоризм
Дело писателя состоит в том, чтобы передать или, как говорится, донести свои ассоциации до читателя и вызвать у него подобные же ассоциации. Константин Георгиевич Паустовский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и
машинистом, и пассажиром,  и  цветными  огнями,  и  пролетающей
станцией   с   неподвижными   фигурами,   и  отшлифованными  до
шелковистости рельсами, и  туннелем  в  горах.  Снаружи  сквозь
витрину  модель была доступнее влюбленному взгляду, чем изнутри
магазина, где мешали какие-то плакаты... Можно было  разглядеть
в  проймах  ее  окон  голубую  обивку  диванчиков,  красноватую
шлифовку и тисненую кожу внутренних  стенок,  вделанные  в  них
зеркала, тюльпанообразные лампочки... Широкие окна чередовались
с   более  узкими,  то  одиночными,  то  парными.  В  некоторых
отделениях уже были сделаны на ночь постели.
     Тогдашний  величественный  Норд-Экспресс   (после   Первой
мировой  войны  он уже был не тот), состоявший исключительно из
таких же международных вагонов, ходил только два раза в  неделю
и  доставлял  пассажиров  из  Петербурга  в Париж; я сказал бы,
прямо в Париж, если бы не нужно было -- о, не пересаживаться, а
быть переводимым -- в совершенно такой же коричневый состав  на
русско-немецкой  границе  (Вержболово-Эйдкунен),  где  бокастую
русскую колею заменял узкий европейский путь, а березовые дрова
--уголь.
     В памяти я могу  распутать  по  крайней  мере  пять  таких
путешествий  в Париж, с Ривьерой или Биаррицем в конце. Выбираю
относящееся  к  1909-му  году.  Мне  кажется,  что  сестры   --
шестилетняя  Ольга  и трехлетняя Елена -- остались в Петербурге
под надзором нянь и теток. (По словам Елены,  я  не  прав:  они
тоже  участвовали  в поездке.) Отец в дорожной кепке и замшевых
перчатках сидит с книгой в купе, которое  он  делит  с  Максом,
тогдашним  нашим  гувернером.  Брат  Сергей и я отделены от них
проходной туалетной каморкой. Следующее купе, смежное с  нашим,
занимает мать со своей пожилой горничной Наташей и расстроенной
таксой.  Нечетный  Осип, отцовский камердинер (лет через десять
педантично расстрелянный большевиками за то, что угнал  к  себе
наши  велосипеды, а не передал их народу), делит четвертое купе
с посторонним--французским актером Фероди.
     В апреле того года Пири дошел до Северного полюса.  В  мае
пел  в  Париже  Шаляпин.  В  июне,  озабоченный слухами о новых
выводках цеппелинов, американский военный министр объявил,  что
Соединенные  Штаты  намерены  создать  воздушный  флот.  В июле
Блерио на своем монопланчике перелетел из Кале в  Дувр  (сделав
лишний  крюк  --  заблудился).  Теперь был август. Ели и болота
северо-западной России прошли своим чередом и на  другой  день,
при  некотором увеличении скорости, сменились немецкими соснами
и вереском. На подъемном столике мать играет со мной в дурачки.
Хотя день еще не начал тускнеть, наши  карты,  стакан,  соли  в
лежачем  флакончике  и  --  на другом оптическом плане -- замки
чемодана демонстративно отражаются в оконном стекле. Через поля
и леса, и в неожиданных оврагах, и посреди  убегающих  домишек,
призрачные,   частично   представленные  картежники  играют  на
никелевые и стеклянные ставки, ровно скользящие  по  ландшафту.
Любопытно,  что сейчас, в 1953-м году, в Орегоне, где пишу это,
вижу в зеркале отдельного номера эти же самые  кнопки  того  же
именно,  теперь  пятидесятилетнего,  материнского  несессера из
свиной кожи с монограммой, который мать брала еще  в  свадебное
путешествие  и  который  через полвека вожу с собой: то, что из
прежних вещей уцелели только дорожные, и логично и символично.
     "Не будет ли? Ты, ведь,  устал",--говорит  мать,  а  затем
задумывается, медленно тасуя карты. Дверь в коридор отворена, и
в  коридорное  окно видны телеграфные проволоки -- шесть тонких
черных проволок на  бледном  небе,--  которые  поднимаются  все
выше,  с  трогательным  упорством,  вот-вот  готовы  достигнуть

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.