Случайный афоризм
Писатель есть рыцарь вечности, а журналист – рыцарь секунды. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

тем, сам по себе ее французский язык был так обаятелен!  Неужто
нельзя  было  забыть  поверхностность ее образования, плоскость
суждений, озлобленность нрава, когда эта жемчужная речь журчала
и переливалась, столь же лишенная истинной мысли и поэзии,  как
стишки  ее  любимцев  Ламартина  и Коппе! Настоящей французской
литературе я приобщился не через нее,  а  через  рано  открытые
мною   книги   в   отцовской  библиотеке;  тем  не  менее  хочу
подчеркнуть, сколь многим обязан я ей,  сколь  возбудительно  и
плодотворно  действовали  на  меня  прозрачные  звуки ее языка,
подобного   сверканью   тех    кристаллических    солей,    кои
прописываются  для очищения крови. Потому-то так грустно думать
теперь, как страдала она, зная, что никем не ценится соловьиный
голос, исходящий из ее слоновьего тела. Она зажилась у нас, все
надеясь,  что  чудом  превратится  в  некую  grande   prйcieuse
(Хозяйку светского салона (франц.)), царящую в золоченой
гостиной    и    блеском    ума   чарующей   поэтов,   вельмож,
путешественников.
     Она бы продолжала ждать и надеяться, если бы  не  Ленский,
розовый,  полнолицый  студент  с  рыжеватой  бородкой,  голубой
обритой  головою  и  добрыми  близорукими  глазами,  который  в
десятых  годах  жил  у нас в качестве репетитора. У него
было несколько предшевствеников, ни одного из них  Mademoiselle
не любила, но про Ленского говорила, что это le comble (Хозяйку
светского салона (франц.)) -- дальше идти некуда. Он был
довольно  неотесанный одессит с чистыми идеалами и, преклоняясь
перед моим отцом, откровенно осуждал кое-что в  нашем  обиходе,
как,  например, лакеев в синих ливреях, реакционных приживалок,
"снобичность"  некоторых  забав  и,  увы,   французский   язык,
неуместный  по  его  мнению  в  доме у демократа. Mademoiselle,
которой за все время  их  совместного  прозябания  ни  разу  не
пришло  в  голову, что Ленский не знает ни слова по-французски,
решила, что если он на все  ей  отвечает  мычанием  (чудак,  за
неимением   других   прикрас,  старался  по  крайней  мере  его
германизировать), то  делает  он  это  с  намерением  ее  грубо
оскорбить   и  осадить  при  всех  --  ведь  никто  за  нее  не
заступится.  Это  были   незабываемые   сцены,   и   постоянное
повторение  их  не  делало чести уму ни той, ни другой стороне.
Сладчайшим  тоном,  но  уже  со  зловещим  подрагиванием   губ.
Mademoiselle  просила  соседа  передать ей хлеб, а сосед кивал,
бурча что-то вроде "их денке  зо  аух",  и  спокойно  продолжал
хлебать  суп;  при  этом  в  Надежде  Ильиничне,  не жаловавшей
Mademoiselle за сожжение Москвы, а Ленского за распятие Христа,
злорадство  боролось  с  сочувствием.  Наконец,   преувеличенно
широким  движением,  Mademoiselle ныряла через тарелку Ленского
по направлению к корзинке с французской  булкой  и  втягивалась
обратно  через  него  же,  крикнув  "Merci,  Monsieur!" с такой
сокрушительной интонацией, что  пушком  поросшие  уши  Ленского
становились алее герани. "Скот? Наглец! Нигилист!"--всхлипывая,
жаловалась  она  моему брату, смирно сидевшему на ее постели,--
которая  давно  переехала  из  смежной  с  нами  комнаты  в  ее
собственную.
     В нашем петербургском особняке был небольшой водяной лифт,
который  всползал  по  бархатистому каналу на третий этаж вдоль
медленно спускавшихся подтеков и трещин на какой-то  внутренней
желтоватой  стене,  странно  разнящейся от гранита фронтона, но
очень похожей на другой, тоже наш, дом со  стороны  двора,  где
были  службы  и  сдавались,  кажется, какие-то конторы, судя по
зеленым стеклянным 'колпакам ламп, горящих среди ватной темноты
в тех скучных потусторонних окнах. Оскорбительно намекая на  ее
тяжесть,  этот  лифт  часто  бастовал,  и  Mademoiselle  бывала

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.