Случайный афоризм
В процессе писания есть нечто бесконечное. Элиас Канетти
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

мистикам наперекор) образ моих игр, когда было три-четыре года.
Передо мной встает большой диван, с клеверным крапом по  белому
кретону,  в  одной  из  гостиных  нашего деревенского дома: это
массив, нагроможденный в эру доисторическую. История начинается
неподалеку от него, с флоры прекрасного  архипелага,  там,  где
крупная   гортензия   в  объемистом  вазоне  со  следами  земли
наполовину  скрывает  за  облаками   своих   бледно-голубых   и
бледно-зеленых  соцветий  пьедестал мраморный Дианы, на которой
сидит муха.
     Прямо над  диваном  висит  батальная  гравюра  в  раме  из
черного  дерева,  намечая  еще  один исторический этап. Стоя на
пружинистом кретоне, я извлекал из ее  смеси  эпизодического  и
аллегорического  разные  фигуры,  смысл  которых  раскрывался с
годами; раненого барабанщика, трофеи, павшую лошадь, усачей  со
штыками  и  неуязвимого  среди  этой  застывшей  возни, бритого
императора в походном сюртуке на фоне пышного штаба.
     С  помощью  взрослого  домочадца   (которому   приходилось
действовать  сначала  обеими  руками,  а потом мощным коленом),
диван несколько отодвигался  от  стены  (здравствуйте,  дырочки
штепселя). Из диванных валиков строилась крыша; тяжелые подушки
служили  заслонами  с  обоих  концов. Ползти на четвереньках по
этому беспросветно-черному туннелю было сказочным наслаждением.
Делалось душно и страшно, в коленку впивался  кусочек  ореховой
скорлупы,  но я всЇ же медлил в этой давящей мгле, слушая тупой
звон в ушах, рассудительный звон  одиночества,  столь  знакомый
малышам,  вовлеченным  игрой  в пыльные, грустно-укромные углы.
Темнота становилась слепотой, слепота  искрилась  по-своему;  и
весь  вспыхнув  как-то  снутри, в трепете сладкого ужаса, стуча
коленками и ладошками, я торопился к выходу и  сбивал  подушку.
Мечтательнее  и  тоньше  была  другая  пещерная  игра,-- когда,
проснувшись раньше обыкновенного, я сооружал шатер из  простыни
и  одеяла,  и  давал  волю  воображению  среди  бледного света,
полотняных  и  фланелевых  лавин,  в   складках   которых   мне
мерещились  томительные допотопные дали, силуэты сонных зверей.
Заодно воскресает образ  моей  детской  кровати,  с  подъемными
сетками из пушистого шнура по бокам, чтобы автор не выпал; и, в
свою  очередь, этот образ направляет память к другому утреннему
приключению.  Как  бывало  я  упивался  восхитительно  крепким,
гранатово-красным,  хрустальным  яйцом,  уцелевшим  от какой-то
незапамятной Пасхи!  Пожевав  уголок  простыни  так,  чтобы  он
хорошенько  намок, я туго заворачивал в него граненое сокровище
и, все еще подлизывая спеленатые  его  плоскости,  глядел,  как
горящий  румянец  постепенно просачивается сквозь влажную ткань
со  все  возрастающей  насыщенностью  рдения.  Непосредственнее
этого мне редко удавалось питаться красотой.
     Допускаю,  что  я  не в меру привязан к самым ранним своим
впечатлениям; но  как  же  не  быть  мне  благодарным  им?  Они
проложили   путь   в   сущий   рай  осязательных  и  зрительных
откровений. И все  я  стою  на  коленях  --  классическая  поза
детства!  --  на  полу,  на  постели, над игрушкой, ни над чем.
Как-то раз, во время заграничной поездки,  посреди  отвлеченной
ночи, именно так я стоял на подушке у окна спального отделения:
это  было,  должно  быть,  в 1903 году, между прежним Парижем и
прежней Ривьерой, в давно не существующем тяжелозвонном  traine
de  luxe  (  Экспресс  (франц  ) ) ,вагоны которого были
окрашены понизу в кофейный цвет,  а  поверху  --  в  сливочный.
Должно  быть,  мне удалось отстегнуть и подтолкнуть вверх тугую
тисненую шторку в головах моей койки. С неизъяснимым замираньем
я смотрел сквозь  стекло  на  горсть  далеких  алмазных  огней,
которые  переливались  в черной мгле отдаленных холмов, а затем

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.