Случайный афоризм
Современный писатель не тот, кого почитают, а кого еще и читают. Константин Кушнер
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     В детстве мы лучше видим руки людей, ибо они, эти знакомые
руки,  витают  на  уровне  нашего  роста:  мадемуазелины   были
неприятны  мне каким-то лягушачьим лоском тугой кожи по тыльной
стороне,  усыпанной  уже  старческой  горчицей.  До  нее  никто
никогда  не  трепал  меня  по  щеке  -- это было отвратительное
иностранное ощущение-- ока же именно с этого и начала -- в знак
мгновенного расположения что ли. Все ее ужимки, столь новые для
меня после довольно  однообразных  и  сдержанных  жестов  наших
англичанок,  ясно  вспоминаются  мне,  как  только воображаю ее
руки:  манера  чинить  карандаш  к  себе,  к   своей   огромной
бесплодной  груди,  облеченной  в  зеленую  шерсть  безрукавной
кофточки поверх блузы; способ чесать в ухе -- вдруг совала туда
мизинец, и он как-то быстро-быстро там трепетал. И  еще--обряд,
соблюдавшийся  при выдаче чистой тетрадки: со всегдашним легким
астматическим пыхтением, округлив по-рыбьи  рот,  она  наотмашь
раскрывала  тетрадку,  делала в ней поле, т. е. резко проводила
ногтем большого пальца вертикальную  черту  и  по  ней  сгибала
страницу, после чего тетрадка одним движением обращалась вокруг
оси,  чтобы поместиться передо мной. В любимую мою сердоликовую
вставку она для меня всовывала новое перо и с сырым  присвистом
слюнила  его  блестящее  острие, прежде чем деликатно обмакнуть
его в чернильницу. Ручка с еще чисто-серебряным,  только
наполовину  посиневшим,  пером  наконец  передавалась  мне,  и,
наслаждаясь отчетливостью выводимых букв  --  особенно  потому,
что    предыдущая    тетрадь   безнадежно   кончилась   всякими
перечеркиваниями  и  безобразием  --  я  надписывал   "Dictйe",
покамест   Mademoiselle   выискивала   в   учебнике  что-нибудь
потруднее да подлиннее.

     5

     Декорация  между  тем  переменилась.  Инеистое  дерево   и
кубовый    сугроб    убраны   безмолвным   бутафором.   Сад   в
бело-розово-фиолетовом цвету, солнце натягивает на руку ажурный
чулок аллеи -- все цело, все прелестно, молоко выпито, половина
четвертого. Mademoiselle  читает  нам  вслух  на  веранде,  где
циновки  и плетеные кресла пахнут из-за жары вафлями и ванилью.
Летний день, проходя через ромбы  и  квадраты  цветных  стекол,
ложится драгоценной росписью по беленым подоконникам и оживляет
арлекиновыми   заплатами   сизый  коленкор  одного  из  длинных
диванчиков, расположенных по  бокам  веранды.  Вот  место,  вот
время, когда Mademoiselle проявляет свою сокровенную суть.
     Какое  неимоверное  количество томов и томиков она перечла
нам  на  этой  веранде,  у  этого  круглого  стола,   покрытого
клеенкой!  Ее  изящный  голос тек да тек, никогда не ослабевая,
без единой заминки; это  была  изумительная  чтеческая  машина,
никак  не  зависящая от ее больных бронхов. Так мы прослушали и
мадам де Сегюр, и Додэ, и длиннейшие, в распадающихся  бумажных
переплетах, романы Дюма, и Жюль Верна в роскошной брошюровке, и
Виктора  Гюго,  и  еще  много  всякой всячины. Она сливалась со
своим креслом столь  же  плотно,  столь  же  органически,  как,
скажем,  верхняя  часть  кентавра с нижней. Из неподвижной горы
струился голос; только губы да самый маленький -- но  настоящий
-- из  ее  подбородков  двигались. Ее чеховское пенсне окружало
черными ободками два опущенных глаза с веками,  очень  похожими
на  этот подбородок-подковку. Иногда муха садилась ей на лоб, и
тогда все три морщины разом подскакивали; но  ничто  другое  не
возмущало  этого лица, которое, таясь, я так часто рисовал, ибо
его простая симметрия гораздо сильнее притягивала мой карандаш,
чем ваза с анютиными глазками, будто служившая мне моделью.

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.