Случайный афоризм
Я люблю время от времени навещать друзей, просто чтобы взглянуть на свою библиотеку. (Уильям Гэзлитт)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     В детстве мы лучше видим руки людей, ибо они, эти знакомые
руки,  витают  на  уровне  нашего  роста:  мадемуазелины   были
неприятны  мне каким-то лягушачьим лоском тугой кожи по тыльной
стороне,  усыпанной  уже  старческой  горчицей.  До  нее  никто
никогда  не  трепал  меня  по  щеке  -- это было отвратительное
иностранное ощущение-- ока же именно с этого и начала -- в знак
мгновенного расположения что ли. Все ее ужимки, столь новые для
меня после довольно  однообразных  и  сдержанных  жестов  наших
англичанок,  ясно  вспоминаются  мне,  как  только воображаю ее
руки:  манера  чинить  карандаш  к  себе,  к   своей   огромной
бесплодной  груди,  облеченной  в  зеленую  шерсть  безрукавной
кофточки поверх блузы; способ чесать в ухе -- вдруг совала туда
мизинец, и он как-то быстро-быстро там трепетал. И  еще--обряд,
соблюдавшийся  при выдаче чистой тетрадки: со всегдашним легким
астматическим пыхтением, округлив по-рыбьи  рот,  она  наотмашь
раскрывала  тетрадку,  делала в ней поле, т. е. резко проводила
ногтем большого пальца вертикальную  черту  и  по  ней  сгибала
страницу, после чего тетрадка одним движением обращалась вокруг
оси,  чтобы поместиться передо мной. В любимую мою сердоликовую
вставку она для меня всовывала новое перо и с сырым  присвистом
слюнила  его  блестящее  острие, прежде чем деликатно обмакнуть
его в чернильницу. Ручка с еще чисто-серебряным,  только
наполовину  посиневшим,  пером  наконец  передавалась  мне,  и,
наслаждаясь отчетливостью выводимых букв  --  особенно  потому,
что    предыдущая    тетрадь   безнадежно   кончилась   всякими
перечеркиваниями  и  безобразием  --  я  надписывал   "Dictйe",
покамест   Mademoiselle   выискивала   в   учебнике  что-нибудь
потруднее да подлиннее.

     5

     Декорация  между  тем  переменилась.  Инеистое  дерево   и
кубовый    сугроб    убраны   безмолвным   бутафором.   Сад   в
бело-розово-фиолетовом цвету, солнце натягивает на руку ажурный
чулок аллеи -- все цело, все прелестно, молоко выпито, половина
четвертого. Mademoiselle  читает  нам  вслух  на  веранде,  где
циновки  и плетеные кресла пахнут из-за жары вафлями и ванилью.
Летний день, проходя через ромбы  и  квадраты  цветных  стекол,
ложится драгоценной росписью по беленым подоконникам и оживляет
арлекиновыми   заплатами   сизый  коленкор  одного  из  длинных
диванчиков, расположенных по  бокам  веранды.  Вот  место,  вот
время, когда Mademoiselle проявляет свою сокровенную суть.
     Какое  неимоверное  количество томов и томиков она перечла
нам  на  этой  веранде,  у  этого  круглого  стола,   покрытого
клеенкой!  Ее  изящный  голос тек да тек, никогда не ослабевая,
без единой заминки; это  была  изумительная  чтеческая  машина,
никак  не  зависящая от ее больных бронхов. Так мы прослушали и
мадам де Сегюр, и Додэ, и длиннейшие, в распадающихся  бумажных
переплетах, романы Дюма, и Жюль Верна в роскошной брошюровке, и
Виктора  Гюго,  и  еще  много  всякой всячины. Она сливалась со
своим креслом столь  же  плотно,  столь  же  органически,  как,
скажем,  верхняя  часть  кентавра с нижней. Из неподвижной горы
струился голос; только губы да самый маленький -- но  настоящий
-- из  ее  подбородков  двигались. Ее чеховское пенсне окружало
черными ободками два опущенных глаза с веками,  очень  похожими
на  этот подбородок-подковку. Иногда муха садилась ей на лоб, и
тогда все три морщины разом подскакивали; но  ничто  другое  не
возмущало  этого лица, которое, таясь, я так часто рисовал, ибо
его простая симметрия гораздо сильнее притягивала мой карандаш,
чем ваза с анютиными глазками, будто служившая мне моделью.

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.