Случайный афоризм
Никому не давайте своих книг, иначе вы их уже не увидите. В моей библиотеке остались лишь те книги, которые я взял почитать у других. (Анатоль Франс)
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

призраки кораблей, которые нам описали полярные мореходы.
     Не  забудем  и  полной  луны.  Вот  она  --  легко и скоро
скользит,  зеркалистая,  из-под  каракулевых  тучек,   тронутых
радужной рябью. Дивное светило наводит глазурь на голубые колеи
дороги,  где каждый сверкающий ком снегу подчеркнут вспухнувшей
тенью.
     Совершенно прелестно, совершенно безлюдно. Но что же  я-то
тут  делаю,  посреди стерескопической феерии? Как попал я сюда?
Точно  в  дурном  сие,  удалились  сани,  оставив  стоящего  на
страшном  русском снегу моего двойника в американском пальто на
викуньевом  меху.  Саней  нет  как  нет:   бубенчики   их--лишь
раковинный  звон  крови у меня в ушах. Домой -- за спасительный
океан! Однако двойник медлит. Все тихо, все околдовано  светлым
диском  над  русской пустыней моего прошлого. Снег -- настоящий
на ощупь; и когда  наклоняюсь,  чтобы  набрать  его  в  горсть,
полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев.

     2

     В  гостиную  вплывает  керосиновая  лампа  на белом лепном
пьедестале.  Она  приближается  --  и  вот,  опустилась.   Рука
Мнемозины,  теперь в нитяной перчатке буфетчика Алексея, ставит
ее, в совершенстве заправленную, с огнем  как  ирис,  посредине
круглого   стола.   Ее   венчает  розовый  абажур  с  воланами,
кругосветно украшенный по шелку полупрозрачными изображеньицами
маркизовых зимних игр.
     Дверь   отворена   в   проходной   кабинетик,   и   оттуда
низвергается  желтый паркет из овального зеркала над карельской
березы диваном (всем этим я не раз меблировал детство  героев).
За  столом мы рисуем, На шкапчике в простенке лоснистым хребтом
горбится  бледно-серая  обезьяна  из  фарфора  с   бледно-серым
фруктом в руке, необыкновенно похожая на А. Ф. Кони, поедающего
яблоко.  Подвески  люстры изредка позвякивают, вероятно оттого,
что наверху передвигают что-то в будущей комнате  Mademoiselle.
Старая  Робинсон, которой я не терплю (но все лучше неизвестной
француженки), отложив книгу, смотрит на  часы:  навалило  много
снегу, и вообще много чего ждет заместительницу.
     Лиловый карандаш стал так короток от частого употребления,
что его  трудно  держать.  Синий проводит горизонт любого моря.
Голубой  ужасно   ломок:   его   шатающийся   молочный   кончик
подпирается  выступом  выщепки.  Зеленый  спиральным  движением
производит липу--или дым из домишки, где варят  шпинат.  Желтый
безнадежно  сломан.  Оранжевый  создает  солнце,  садящееся  за
морской горизонт. Красный малыш едва ли не короче лилового.  Из
всех карандашей только белый сохранял свою девственную длину --
пока я не догадался, что этот альбинос, будто бы не оставляющий
следа  на бумаге, на самом деле орудие идеальное, ибо, водя им,
можно было вообразить незримое запечатление настоящих, взрослых
картин, без вмешательства собственной младенческой живописи.
     Увы, эти карандаши я тоже раздарил вымышленным детям.  Как
все  размазалось,  как  все  поблекло! Не помню, одалживал ли я
кому  Бокса  Первого,  любимца   ключницы,   пережившего   свою
Лулу-Иокасту.  Он  спит  на  расшитой  подушке, в углу козетки.
Седоватая морда с  таксичьей  бородавкой  у  рта  заткнута  под
ребро, и время от времени его все еще крутенькую грудную клетку
раздувает  глубокий  вздох.  Он  так  стар,  так устлан изнутри
сновидениями о запахах прошлого, что не шевелится, когда сани с
путешественницей и сани с  ее  багажом  подъезжают  к  дому,  и
оживает  гулкий, в чугунных узорах вестибюль. А как я надеялся,
что она не доедет!

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.