Случайный афоризм
Писатель, если он настоящий писатель, каждый день должен прикасаться к вечности или ощущать, что она проходит мимо него. Эрнест Хемингуэй
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Он забыл тендер.
     Через четверть века мне  довелось  узнать  две  вещи:  что
покойный  Бэрнес,  который  кроме  диктанта да глупой частушки,
казалось, не знал  ничего,  был  весьма  ценимым  эдинбургскими
знатоками  переводчиком русских стихов, тех стихов, которые уже
в отрочестве стали моим алтарем, жизнью и безумием; и  что  мой
кроткий  Куммиигс, которому я щедро давал в современники
самых дремучих  Рукавишниковых  и  дряхлого  слугу  Казимира  с
бакенбардами  (того,  который  умел  и  любил откусывать хвосты
новорожденным щенкам-фокстерьерам), счастливо женился  dans  la
force  de  l'вge (В расцвете сил (франц.)), т. e. в моих
теперешних летах, на молодой эстонке около того времени,  когда
я  женился  сам (в 1925 году). Эти вести меня странно потрясли,
как будто жизнь покусилась на  мои  творческие  права,  на  мою
печать  и подпись, продлив свой извилистый ход за ту личную мою
границу,  которую  Мнемозина  провела  столь  изящно,  с  такой
экономией средств.

     ГЛАВА ПЯТАЯ

     1

     В  холодной  комнате,  на  руках  у  беллетриста,  умирает
Мнемозина.  Я  не  раз  замечал,   что   стоит   мне   подарить
вымышленному  герою  живую  мелочь из своего детства, и она уже
начинает тускнеть  и  стираться  в  моей  памяти.  Благополучно
перенесенные в рассказ целые дома рассыпаются в душе совершенно
беззвучно,   как   при   взрыве   в  немом  кинематографе.  Так
вкрапленный в начало "Защиты  Лужина"  образ  моей  французской
гувернантки   погибает  для  меня  в  чужой  среде,  навязанной
сочинителем. Вот попытка  спасти  что  еще  осталось  от  этого
образа.
     Мне  было шесть лет, брату пять, когда, в 1905 году, к нам
приехала Mademoiselle. Показалась она мне огромной, и  в  самом
деле  она  была  очень  толста.  Вижу  ее  пышную  прическу,  с
непризнанной сединой в темных волосах, три,-- и только три,  но
какие!  --морщины  на  суровом  лбу,  густые  мужские брови над
серыми -- цвета ее же стальных часиков -- глазами  за  стеклами
пенсне  в черной оправе; вижу ее толстые ноздри, зачаточные усы
и ровную  красноту  большого  лица,  сгущающуюся,  при  наплыве
гнева,  до багровости в окрестностях третьего и обширнейшего ее
подбородка, который так величественно  располагается  прямо  на
высоком  скате  ее  многосборчатой  блузы. Вот, готовясь читать
нам, она придвигает  к  себе  толчками,  незаметно  пробуя  его
прочность,  верандовое кресло и приступает к акту усадки: ходит
студень   под   нижнею   челюстью,   осмотрительно   опускается
чудовищный  круп  с  тремя  костяными  пуговицами  на  боку,  и
напоследок она разом сдает всю свою колышимую массу  камышовому
сиденью, которое со страху разражается скрипом и треском.
     Зима, среди которой она приехала к нам, была единственной,
проведенной  нами  в  деревне,  и  все  было ново и весело -- и
валенки, и снеговики, и гигантские синие сосульки, свисающие  с
крыши  красного  амбара,  и запах мороза и смолы, и гул печек в
комнатах усадьбы, где в разных приятных занятиях тихо кончалось
бурное  царство  мисс  Робинсон.   Год,   как   известно,   был
революционный, с бунтами, надеждами, городскими забастовками, и
отец  правильно  рассчитал,  что  семье  будет покойнее в Выре.
Правда, в окрестных деревнях были, как и везде,  и  хулиганы  и
пьяницы,--  а  в  следующем году даже так случилось, что зимние
озорники вломились в запертый дом и выкрали  из  киотов  разные

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.