Случайный афоризм
Перефразируя Макаренко: писатели не умирают - их просто отдают в переплёт. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

залоподобного  помещения  или  внутренней  галереи,  сразу   за
вестибюлем,  поднимается  на  второй  этаж,  широко  и  полого,
чугунная  лестница;  паркетная  площадка  второго  этажа,   как
палуба,  обрамляет  пролет  с  четырех  сторон,  а  наверху  --
стеклянный свод  и  бледно-зеленое  небо.  Мать  ведет  меня  к
лестнице  за  руку,  и я отстаю, пытаюсь ехать за нею, шаркая и
скользя  по  плитам  зала;  смеясь,  она  подтягивает  меня   к
балюстраде; тут я любил пролезать под ее заворот между первым и
вторым столбиком, и с каждым летом плечам и хребту было теснее,
больнее: ныне и призрак мой пожалуй бы не протиснулся.
     Следующая  часть  вечернего обряда заключалась в том, чтоб
подниматься   по   лестнице   с   закрытыми   глазами:   "Step"
(ступенька),  приговаривала  мать,  медленно  ведя  меня вверх.
"Step, Step",-- и в самодельной темноте лунатически сладко было
поднимать и ставить  ногу.  Очарование  становилось  все  более
щекотным,  ибо  я  не  знал,  не  хотел  знать,  где  кончается
лестница.  "Step",--говорила  мать  все  тем  же   голосом,   и
обманутый   им,   я   лишний  раз  --  высоко-высоко,  чтоб  не
споткнуться -- поднимал ногу, и на мгновение захватывало дух от
призрачной упругости отсутствующей  ступеньки,  от  неожиданной
глубины    достигнутой    площадки.   Страшно   подумать,   как
"растолковал" бы мрачный  кретин-фрейдист  эти  тонкие  детские
вдохновения.
     С   удивительной   систематичностью   я   умел  оттягивать
укладыванье. На верхней площадке, по четырем  сторонам  которой
белелись   двери   многочисленных  покоев,  мать  сдавала  меня
Виктории Артуровне или француженке. В  доме  было  пять  ванных
комнат,   а   кроме   того   много  старомодных  комодообразных
умывальников с  педалями:  помню,  как  бывало  после  рыданий,
стыдясь  красных  глаз,  я отыскивал такого старца в его темном
углу, и как, при нажатии на ножную педаль, слепой фонтанчик  из
крана  нежно  нащупывал  мои  опухшие  веки  и  заложенный нос.
Клозеты, как везде в Европе, были отдельно от ванн, и  один  из
них,   .внизу,  в  служебном  крыле  дома,  был  до  странности
роскошен, но  и  угрюм,  со  своей  дубовой  отделкой,  тронной
ступенью  и  толстым пурпурово-бархатным шнуром: потянешь книзу
за кисть, и  сдержанно-музыкально  журчало  и  переглатывало  в
глубинах;  в готическое окно можно было видеть вечернюю .звезду
и слышать соловьев в старых неэндемичных тополях  за  домом;  и
там,  в годы сирени и тумана, я сочинял стихи -- и впоследствии
перенес все сооружение в первую свою повесть, как  через  океан
перевозится  разобранный  замок.  Но  в  раннюю пору, о которой
сейчас идет речь, мне отведено было значительно более  скромное
место  на  втором этаже, довольно случайно расположенное в нише
коридорчика, между плетеной бельевой корзиной  с  крышкой  (как
вспомнился  ее скрип!) и дверью в ванную при детской. Эту дверь
я держал полуотворенной, и играл ею, глядя сонными  глазами  на
пар,  поднимающийся  из приготовленной ванны, на расписное окно
за ней с двумя рыцарями, состоящими на цветных прямоугольников,
на долиннеевскую  ночницу,  ударявшуюся  о  жестяной  рефлектор
керосиновой  лампы,  желтый  свет которой, сквозь пар, сказочно
озарял флотилью в ванне: большой, приятный, плавучий  градусник
в  деревянной  оправе, с отсыревшей веревкой, продетой в глазок
ручки, целлулоидного лебедя, лодочку, меня в ней с  тристановой
арфой.  Наклоняясь  с  насиженной  доски,  я  прилаживал  лоб к
удивительно удобной  краевой  грани  двери,  слегка  двигая  ее
туда-сюда  своей  прижатой  головой.  Сонный ритм проникал меня
всего;  капал  кран,  барабанила  бабочка;  и  впрок   сопрягая
звуковые узоры со зрительными, я упирался взглядом в линолеум и
находил  в  ступенчатом  рисунке  его лабиринта щиты и стяги, и

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.