Случайный афоризм
Отвратительно, когда писатель говорит, пишет о том, чего он не пережил. Альбер Камю
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

ее  колени!  Так  как меня в жизни никто никогда не шлепал, эти
истязания казались мне диковинной,  экзотической,  но  довольно
однообразной пыткой--менее интересной, чем, скажем, закапывание
врага  с выразительными глазами по самую шею в песок кактусовой
пустыни, как  было  показано  на  заглавном  офорте  одного  из
лондонских изданий Майн-Рида.

     5

     Василий   Иванович   вел  праздную  и  беспокойную  жизнь.
Дипломатические  занятия  его,  главным   образом   при   нашем
посольстве   в  Риме,  были  довольно  туманного  свойства.  Он
говорил, впрочем, что мастер разгадывать шифры на пяти  языках.
Однажды  мы  его подвергли испытанию, и, в самом деле, он очень
быстро обратил "5.13 24.11 13.16 9.13.5 5.13 24.11" в начальные
слова известного монолога Гамлета. В розовом фраке,  верхом  на
взмывающей   через   преграды   громадной   гнедой  кобыле,  он
участвовал в лисьих охотах в Италии,  в  Англии.  Закутанный  в
меха  он однажды попытался проехать на автомобиле из Петербурга
в По, но завяз в Польше. В черном  плаще  (спешил  на  бал)  он
летел  на  фанерно-проволочном аэроплане и едва не погиб, когда
аппарат разбился о Бискайские скалы (я все  интересовался,  как
реагировал, очнувшись, несчастный летчик, сдававший машину. "Il
sanglotait"  ( "Он рыдал" (франц.)),--подумавши, ответил
дядя). Он  писал  романсы--  меланхолически-журчащую  музыку  и
французские  стихи, причем хладнокровно игнорировал все правила
насчет учета немого "е". Он был игрок  и  исключительно  хорошо
блефовал в покере.
     Его  изъяны  и странности раздражали моего полнокровного и
прямолинейного отца, который был очень сердит, например,  когда
узнал,  что  в  каком-то  иностранном притоне, где молодого Г.,
неопытного и небогатого приятеля  Ва-силья  Ивановича,  обыграл
шулер,  Василий Иванович, знавший толк в фокусах, сел с шулером
играть  и  преспокойно  передернул,  чтобы  выручить  приятеля.
Страдая  нервным  заиканьем  на  губных звуках, он не задумался
переименовать своего кучера Петра в Льва--и  мой  отец  обозвал
его   крепостником.  По-русски  Василий  Иванович  выражался  с
нарочитым трудом, предпочитая для разговора замысловатую  смесь
французского, английского и итальянского. Всякий его переход на
русский  служил  средством  к  издевательству, заключавшемуся в
том, чтобы исковеркать или некстати  употребить  простонародный
оборот,  прибаутку,  красное  словцо.  Помню,  как  за  столом,
подытоживая  всяческие  свои   горести   --   замучила   сенная
лихорадка,  улетел  один из павлинов, пропала любимая борзая,--
он  вздыхал  и  говорил:  "Je  suis  comme  une  (Я  как
(франц.))  былинка  в  поле!"  --с  таким видом, точно и
впрямь могла такая поговорка существовать.
     Он уверял, что у него неизлечимая болезнь  сердца,  и  что
для  облегчения припадка ему необходимо бывает лечь навзничь на
пол.  Никто,  даже  мнительная  моя  мать,  этого  не  принимал
всерьез,  и  когда  зимой  1916  года, всего сорока пяти лет от
роду, он действительно помер от грудной  жабы--совсем  один,  в
мрачной   лечебнице   под  Парижем--с  каким  щемящим  чувством
вспоминалось то, что казалось пустым чудачеством, глупой сценой
-- когда бывало входил с  послеобеденным  кофе  на  расписанном
пионами подносе непредупрежденный буфетчик и мой отец косился с
досадой  на распростертое посреди ковра тело шурина, а затем, с
любопытством, на начавшуюся пляску подноса в руках  у  все  еще
спокойного на вид слуги.
     От  других, более сокровенных терзаний, донимавших его, он

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.