Случайный афоризм
Библиотеки - госрезерв горючих материалов на случай наступления ледникового периода. (Владимир Бирашевич (Falcon))
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



Этот день в истории
В 1938 году скончался(-лась) Александр Иванович Куприн


в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

колыбели,   каких-то   туманных   елок,   каких-то    комнатных
перспектив,--   редкая   группа   обходилась   без   таксы,   с
расплывшейся от  темперамента  задней  частью  гибкого  тела  и
всегда   с   тем  странным,  психопатически-эвездным  взглядом,
который у этой породы бывает  на  семейных  снимках.  В  раннем
детстве  я  еще  застал на садовом угреве Лулу и Бокса Первого,
мать и сына, столь дряхлых, что давно забылся кровосмесительный
их союз, озадачивший былых детей. Около 1904 года отец привез с
Мюнхенской  выставки  рыжего  щенка,   из   которого   выросла,
удивительной  таксичьей  красоты,  Трэйни.  В  1915  году у нее
отнялись задние ноги, и  пока  мать  не  решилась  ее  усыпить,
бедная  собака  уныло  ездила  по  паркетам,  как  cul-de-jatte
(Безногий (франц ) ). Затем кто-то подарил нам внука или
правнука чеховских Хины  и  Брома.  Этот  окончательный  таксик
(представляющий  одно из немногих звеньев между мною и русскими
классиками) последовал за нами в изгнание, и еще в 1930 году  в
Праге,  где  моя  овдовевшая  мать  жила  на крохотную казенную
пенсию, можно было видеть ковыляющего по тусклой  зимней  улице
далеко  позади  своей задумчивой хозяйки этого старого, все еще
сердитого  Бокса  Второго,--  эмигрантскую  собаку  в   длинном
проволочном наморднике и заплатанном пальтеце.
     Я  жил  далеко от матери, в Германии или Франции, и не мог
часто ее навещать. Не было меня при ней и когда она  умерла,  в
мае  1939  года.  Всякий  раз,  что удавалось посетить Прагу, я
испытывал в первую секунду встречи ту боль,  ту  растерянность,
тот  провал,  когда  приходится  сделать  усилие, чтобы нагнать
время, ушедшее за разлуку вперед, и восстановить любимые  черты
по не стареющему в сердце образцу. Квартира, которую она делила
с  внуком  и  Евгенией  Константиновной  Г.,  самым  близким ее
другом, была донельзя убогой. Клеенчатые тетради, в которые она
списывала в течение многих лет нравившиеся ей стихи, лежали  на
кое-как  собранной  ветхой  мебели.  Ужасно  скоро  треплющиеся
томики эмигрантских изданий соседствовали со слепком  отцовской
руки.   Около  ее  кушетки,  ночью  служившей  постелью,  ящик,
поставленный вверх дном и покрытый  зеленой  материей,  заменял
столик,   и   на  нем  стояли  маленькие  мутные  фотографии  в
разваливающихся рамках. Впрочем она едва ли  нуждалась  в  них,
ибо  оригинал  жизни  не  был утерян. Как бродячая труппа всюду
возит с собой, поскольку не забыты реплики, и дюны под бурей, и
замок в тумане, и очарованный остров,-- так носила она  в  себе
все,  что  душа  отложила  про этот серый день. Совершенно ясно
вижу ее, сидящую за чайным столом и тихо созерцающую,  с  одной
картой в руке, какую-то фазу в раскладке пасьянса; другой рукой
она  облокотилась  об  стол,  и  в ней же, прижав сгиб большого
пальца к  краю  подбородка,  держит  близко  ко  рту  папироску
собственной  набивки.  На  четвертом пальце правой руки--теперь
опускающей карту -- горит блеск двух золотых колец: обручальное
кольцо моего отца, слишком для нее  широкое,  привязано  черной
ниточкой к ее собственному кольцу.
     Когда мне снятся умершие, они всегда молчаливы, озабочены,
смутно  подавлены чем-то, хотя в жизни именно улыбка была сутью
их дорогих черт. Я встречаюсь с ними без удивления, в местах  и
обстановке,  в  которых  они  никогда  не  бывали  при жизни --
например, в доме у человека, с которым  я  познакомился  только
потом.  Они  сидят в сторонке, хмуро опустив глаза, как если бы
смерть была темным пятном, постыдной семейной тайной. И конечно
не там и не тогда, не в этих косматых  снах,  дается  смертному
редкий  случай  заглянуть за свои пределы, а дается этот случай
нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в минуты радости,
силы и удачи -- на мачте, на перевале, за рабочим  столом...  И

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.