Случайный афоризм
Никто не может быть хорошим поэтом без душевного огня и без некоторого вдохновения - своего рода безумия. То же самое говорят Демокрит и Платон. Марк Туллий Цицерон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

необъяснимых  счетов,  мой  отец испытывал, в качестве юриста и
государственного человека, особую досаду от неумения  разрешить
экономические  нелады  у  себя  в  доме.  Но  всякий  раз,  как
обнаруживалось  явное  злоупотребление,  что-нибудь  непременно
мешало  расправе.  Когда  здравый  смысл  велел прогнать жулика
камердинера, тут-то и оказывалось,  что  его  сын,  черноглазый
мальчик  моих  лет,  лежит  при  смерти  --  и  все заслонялось
необходимостью   консилиума   из   лучших   докторов   столицы.
Отвлекаемый  то тем, то другим, мой отец оставил в конце концов
хозяйство в состоянии неустойчивого равновесия и даже  научился
смотреть  на  это  с юмористической точки зрения, между тем как
мать  радовалась,  что  этим  потворством  спасен   от   гибели
сумасшедший  мир  старой ее няньки, уносящей в свою вечность по
темнеющим коридорам,  уже  даже  не  бисквит,  а  горсть  сухих
крошек.  Мать  хорошо  понимала боль разбитой иллюзии. Малейшее
разочарование принимало у нее размеры роковой  беды.  Как-то  в
Сочельник, месяца за три до рождения ее четвертого ребенка, она
оставалась  в постели из-за легкого недомогания. По английскому
обычаю,   гувернантка   привязывала   к   нашим   кроваткам   в
рождественскую   ночь,   пока  мы  спали,  по  чулку,  набитому
подарками, а будила нас по случаю праздника сама мать  и,  деля
радость  не  только  с  детьми,  но  и  с  памятью собственного
детства,   наслаждалась   нашими   восторгами   при    шуршащем
развертывании  всяких  волшебных  мелочей  от Пето. В этот раз,
однако, она взяла с нас слово,  что  в  девять  утра  непочатые
чулки  мы принесем разбирать в ее спальню. Мне шел седьмой год,
брату шестой, и, рано проснувшись, я с ним быстро  посовещался,
заключил   безумный  союз,--  и  мы  оба  бросились  к  чулкам,
повешенным  на  изножье.  Руки  сквозь  натянутый  уголками   и
бугорками  шелк  нащупали сегменты содержимого, похрустывавшего
афишной бумагой. Все это мы  вытащили,  развязали,  развернули,
осмотрели  при  смугло-нежном свете, проникавшем сквозь складки
штор,--  и,  снова  запаковав,  засунули  обратно  в  чулки,  с
которыми  в  должный  срок мы и явились к матери. Сидя у нее на
освещенной постели, ничем не защищенные от ее  довольных  глаз,
мы  попытались дать требуемое публикой представление. Но мы так
перемяли шелковистую розовую бумагу,  так  уродливо  перевязали
ленточки  и  так  по-любительски изображали удивление и восторг
(как сейчас вижу брата, закатывающего глаза и  восклицающего  с
интонацией  нашей француженки "Ah, que c'est beau!" ("Ах, какая
красота!" (франц.) )) , что, понаблюдавши нас с  минуту,
бедный  зритель  разразился  рыданиями,  Прошло  десятилетие. В
первую мировую  войну  (Пуанкаре  в  крагах,  слякоть,  здравия
желаем,  бедняжка-наследник  в черкеске, крупные, ужасно одетые
его сестры  в  больших  застенчивых  шляпах,  с  тысячей  своих
частных  шуточек)  моя  мать  очень  добросовестно, но довольно
неумело,  соорудила  собственный  лазарет,  по  примеру  других
петербургских  дам,--  и  вот  помню ее, в ненавистной ей форме
сестры, рыдающей теми же детскими слезами над  фальшью  модного
милосердия, над мучительной, каменной, совершенно непроницаемой
кротостью искалеченных мужиков. И еще позже -- о, гораздо позже
-- перебирая   в   изгнании  прошлое,  она  часто  винила  себя
(по-моему -- несправедливо), что  менее  была  чутка  к  обилию
человеческого горя на земле, чем к бремени чувств, спихиваемому
человеком  на  все  безвинно-безответное,  как  например старые
аллеи, старые лошади, старые псы.
     Мои тетки критиковали ее пристрастие к коричневым  таксам.
В  фотографических альбомах, подробно иллюстрирующих ее молодые
годы, среди пикников, крокетов, это  не  вышло,  спортсменок  в
рукавах  буфами  и  канотье, старых слуг с руками по швам, ее в

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.