Случайный афоризм
Спокойная жизнь и писательство — понятия, как правило, несовместимые, и тем, кто стремится к мирной жизни, лучше не становиться писателем. Рюноскэ Акутагава
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     Когда же тень,  бросаемая  дурой-историей,  стала  наконец
показываться  даже  на  солнечных  часах и мы начали беспокойно
странствовать по Европе, было такое чувство, точно эти  сады  и
парки  путешествуют вместе с нами. Расходящиеся аллеи Ленотра и
его цветники  остались  позади,  как  поезда,  переведенные  на
запасной  путь.  В  Праге, куда мы заехали показать нашего сына
моей матери, он играл в Стромовке,  где  за  боскетами  пленяла
взгляд  необыкновенно  свободная  даль. Ты вспомни и те сады со
скалами и альпийскими растениями, которые как бы проводили  нас
в  Савойские Альпы. Деревянные руки в манжетах, пригвожденные к
древесным стволам в старых  парках  курортов,  указывали  в  ту
сторону,   откуда   доносились   приглушенные   звуки  духового
оркестра. Умная тропка сопутствовала аллее-улице: не всюду  идя
параллельно  с  нею,  но всегда признавая ее водительство и как
дитя вприпрыжку  возвращаясь  к  ней  от  пруда  с  утками  или
бассейна  с  водяными  лилиями,  чтобы  опять  присоединиться к
процессии платанов в том пункте, где  отцы  города  разразились
статуей.  Корни, корни чего-то зеленого в памяти, корни пахучих
растений,  корни  воспоминаний,  способны   проходить   большие
расстояния,  преодолевая некоторые препятствия, проникая сквозь
Другие, пользуясь каждой трещиной. Так эти сады и парки  шли  с
нами через Европу: гравистые дорожки собирались в кружок, чтобы
смотреть,  как ты нагибалась за мячом, ушедшим под бирючину, но
там, на темной сырой земле  ничего  не  было  кроме  пробитого,
лиловатого,  автобусного  билетика. Круглое сидение пускалось в
путь по периферии толстого ствола дуба  и  находило  на  другой
стороне грустного старика, читающего газету на языке небольшого
народа,  Лаковые  лавры  замыкали  лужок, где наш мальчик нашел
первую свою живую лягушку,  и  ты  сказала,  что  будет  дождь.
Дальше,  под  менее  свинцовыми  небесами,  пошел  трельяж роз,
обращаясь чуть ли не в перголы, опутанные виноградом, и  привел
к  кокетливой  публичной  уборной  сомнительной чистоты, где на
пороге прислужница  в  черном  вязала  черный  чулок.  Вниз  по
склону,  плоскими камнями отделанная тропинка, ставя вперед все
ту же ногу, пробралась через заросль ирисов и влилась в дорогу,
где мягкая земля была вся в отпечатках  подков.  Сады  и  парки
стали  двигаться  быстрее  по  мере  того,  как удлинялись ноги
нашего мальчика; ему было уже три года, когда шествие  цветущих
кустов   решительно  повернуло  к  морю.  Как  видишь  скучного
начальника  небольшой  станции,  стоящего  в   одиночестве   на
платформе,  мимо  которого  промахивает твой поезд, так тот или
другой серый парковый сторож  удалялся,  стоя  на  месте,  пока
ехали  наши  сады,  увлекая  нас к югу, к апельсиновым рощам, к
цыплячьему пуху мимоз и pвte tendre безоблачного неба.  Чередой
террас,  ступенями, с каждой из которых прыскал яркий кузнечик,
сады сошли к морю, причем оливы и олеандры чуть не сбивали друг
друга с ног в своем нетерпении увидеть пляж. Там  он  стоял  на
коленках,  держа  вафельный  букет  мороженого,  и  так снят на
мерцающем фоне: море превратилось на  снимке  в  бельмо,  но  в
действительности  оно  было  серебристо-голубое,  с  фиалковыми
темнотами там и сям. Были похожие на леденцы зеленые,  розовые,
синие  стеклышки,  вылизанные  волной, и черные камешки с белой
перевязью, и раковинки, распадающиеся на две створки, и кусочки
глиняной посуды, еще сохранившие цвет и глазурь: эти осколки он
приносил нам для оценки, и, если на них были синие шевроны  или
клеверный крап иди любые другие блестящие эмблемы, они с легким
звоном  опускались в игрушечное ведро. Не сомневаюсь, что между
этими слегка вогнутыми ивернями майолики был и  такой  кусочек,
на  котором  узорный  бордюр  как раз продолжал, как в вырезной
картинке, узор кусочка, который я нашел в 1903-ем году  на  том

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.